Глава 32

Петербург за утро окутало началом осени. Воздух стал хрустально-прозрачным, с легким привкусом опавших листьев и дыма сгоревшего где-то вдали костра. Невский проспект, еще недавно расцвеченный яркими зонтами и шляпками, теперь мерцал сдержанными красками, словно готовясь к долгому зимнему сну. Этот воздух, пропитанный меланхолией и предвкушением холодов, я вдыхала полной грудью, возвращаясь домой из Градской больницы.

Разговор с Обольским не выходил из головы. В квартире меня уже ждал Лука. Я понимала, что он ищет любую возможность вернуться к портному, но, когда зашел разговор о книге, кажется, чуточку отвлекся от своего «питательного» господина. Домой я шла одна, а он в это время, вероятно, вселял в голову своего протеже очередной кошмар.

Лука сидел на подоконнике, задумчиво разглядывая панораму города. Мое появление прошло как будто незамеченным.

— Книга, — произнесла я, снимая пальто и бросая его на стул.

Лука медленно повернул голову. В его глазах отражались сумерки.

— Книга… — он повторил, словно пробуя слово на вкус.

Я подошла к нему, скрестив руки на груди.

— Что это за книга, Лука? И как она здесь оказалась? Ты говорил, она утеряна… Он спрыгнул с подоконника, его движения были неожиданно медленными, почти задумчивыми.

— Утеряна, да. Лет триста назад. Или больше. Мои архивы помнят о ней лишь смутные легенды, почти сказки на ночь для мелких бесенят. «Книга Судеб Младших», так ее называли. Или, как известно нам, «Сосуд имён».

— И кто ее написал? Черти? — я позволила себе легкую долю сарказма, чтобы хотя бы немного сбить тоску, накатившую на нас обоих.

Лука усмехнулся, но усмешка вышла бледной, без обычной едкости.

— Черти, Анна, не писатели. Черти — читатели. И в основном, читают они души грешников. Прямо как книгу, всю историю до самого конца. — Он замолчал, его взгляд ушел куда-то за горизонт, становясь мутным, задумчивым. — А эта… эта была написана не для нас. Ее писали те, кто зовет себя «архитекторами». Те, кто строит. И ломает.

Его голос стал тише, почти неслышным. Что-то в нем изменилось. Обычная надменность испарилась, оставив лишь призрачную тень древней, затаенной печали.

— Что случилось, Лука? — неожиданно для себя спросила я. Мой голос звучал мягче, чем я ожидала. Внутри что-то щелкнуло. Неужели я… переживаю за него? Это было странно, непривычно, даже немного пугающе. Я всегда считала себя человеком рациональным, способным к состраданию, но исключительно к тем, кто в этом нуждается, а не к… не к бесу.

Лука поднял на меня свои бездонные глаза, в которых сейчас плескалось искреннее удивление.

— Неужели… тебе есть дело до моего настроения? — В его голосе прозвучала нотка изумления, а потом, привычная ехидность вернулась, но уже с некой новой, острой гранью. — О, Анна! Ты начинаешь меня обожать? Я так и знал! Скоро ты влюбишься по уши, и Алешенька твой… — он сделал паузу, многозначительно покачав головой, — Алешенька станет для тебя пустым местом. Что он, офицер, против меня, беса с тысячелетним очарованием и харизмой?

Я почувствовала, как по мне пробежала волна раздражения. Нет, я не допущу этого. Не допущу этой эмоциональной привязанности.

— Не отвлекайся, Лука, — мой голос стал резким, деловым. — Мне больше нравится собранный, рабочий бес. А не расстроенная барышня в помощниках. Мы здесь не для того, чтобы разводить сантименты. Сидишь тут на подоконнике, как пубертатная девица в депрессии. Тебе бы какао еще и книгу стихов в руки... Так что за книга? Что в ней такого?

Он пожал плечами, вновь приняв свой привычный, вальяжный вид. Но я заметила, что легкая тень осталась в глубине его глаз.

— Эта книга… она не убивает напрямую. Она — инструмент. Она открывает врата. Позволяет призвать… того, кого не должно быть в этом мире. Тех самых, кого для твоего понимания можно назвать высшими бесами. Тех, кто сильнее простых чертей, тех, кто может подчинить себе волю, разум. И тех, кто для своего воплощения требует… особую жертву. Чистую, незапятнанную душу. В идеале — подростка, чья сила еще не сформировалась, чья воля не окрепла.

Я обдумывала его слова.

— Значит, кто-то использует эту книгу. И он помещает в тела жертв… кого-то. Зачем? И почему 12 жертв? Почему именно это число?

Лука усмехнулся, в его глазах вновь заплясали искорки.

— Ах, число! Священное число, Анна! Двенадцать Апостолов, двенадцать подвигов Геракла, двенадцать месяцев в году, двенадцать знаков Зодиака… В мистике и оккультизме это число часто связывают с завершением цикла, с полнотой, с определенной фазой творения или разрушения. Тот, кто использует эту книгу, видимо, стремится к завершению какого-то своего проекта. Создать своего рода пантеон… Двенадцать — это предел, за которым наступает… новая реальность.

Его слова эхом отдавались в тишине моей квартиры. Двенадцать. Девять. Три…

— Отлично. — Я решительно встала. — Значит, нам нужно найти эту книгу. И человека, который ею владеет. А пока… — я достала листок бумаги и перо. — Нужно снова задействовать Алексея. Он должен вернуться к родителям детей. Возможно, кто-то из них, как и Обольский, вспомнит что-то важное. О какой-нибудь странной книге, о символах, о чем угодно, что может вывести нас на след.

Я быстро набросала записку, призывая Алексея встретиться со мной вечером в сквере у жандармерии. Отдала ее прислуге из коридора, наказав доставить незамедлительно. И тут же принялась копаться в своих записях, связанных с больными детьми.

Не прошло и часа, как в дверь постучали. Гончий. Неужели Алексей так быстро? Я схватила записку, развернула.

«Я в Градской больнице. У нас девятая жертва».

Мир вокруг меня померк. Девятая. Еще один ребенок. Мои руки задрожали, записка выпала на пол. Внутри что-то оборвалось. Словно обжигающее пламя вспыхнуло в груди, отгоняя всю усталость, все сомнения. Яркое, жгучее чувство, которое было сильнее любого страха, сильнее любой эмпатии. Ярость. Холодная, стальная, звенящая ярость.

— Лука! — мой голос прозвучал жестко, почти сорвавшись. — Мы едем в больницу. Срочно. Я схватила пальто, небрежно накинула его на плечи. Мне было плевать на элегантность, на этикет. Мне было плевать на мир вокруг. Казалось, время ускорилось, какое-то чудовищное колесо вдруг закрутилось быстрее, и вот-вот оно сорвется с оси, и покатится, не выбирая направления, сминая все на своем пути.

Я выскочила из пролетки, даже не дождавшись, пока извозчик полностью остановит лошадь. Градская больница встретила меня непривычной суетой и двойным кордоном охраны у кованых ворот. Осенний ветер пробирал до костей, швыряя под ноги пожухлые листья, но я почти не замечала холода.

— Куда прете, барышня? Велено никого не пущать! — рослый жандарм преградил мне путь, хмуро сдвинув брови. — Мне нужен Алексей Петрович, — я вздернула подбородок, стараясь говорить максимально властно. — Немедленно позовите его.

Охранник смерил меня тяжелым взглядом. — Там сейчас всё начальство нашего управления, да главные лекари собрались. Не до вас ему. Вряд ли он выйдет, ступайте домой.

— Если ты сейчас же не пойдешь и не передашь ему, что пришла Анна, я обещаю, что завтра ты будешь пересчитывать крыс на портовых складах, — я шагнула к нему вплотную, не отводя взгляда. Моя уверенность заставила жандарма замяться.

Он недовольно буркнул что-то напарнику и скрылся за тяжелыми дубовыми дверями. Ждать пришлось мучительно долго. Когда двери наконец распахнулись, я едва узнала Алексея.

Внутри всё оборвалось — передо мной стоял смертельно уставший, изломанный человек. От его привычной офицерской выправки не осталось и следа. Плечи опущены, форма помята, а под глазами залегли такие темные тени, будто он не спал неделями. Лицо осунулось и посерело.

— Анна? Зачем ты приехала, здесь сейчас небезопасно, — его голос звучал сухо и безжизненно. — Я получила твою записку. Мне сейчас доставляют всё, что приносят в жандармерию прямо сюда.

—Рассказывайте про девятую жертву. Кто это?

Алексей тяжело потер переносицу, собираясь с мыслями.

— Девочка. Всего шестнадцать лет, Анна. Самая молодая из всех. Ее привезли час назад. Мать сейчас там, в коридоре… врачи вокруг нее суетятся, она то и дело падает в обморок. Ольга — ее единственная дочь. Всё то же самое, Анна. Те же стеклянные глаза. Мы ничего не можем сделать.

Я сделала глубокий вдох, собирая волю в кулак.

— Алексей, послушай меня очень внимательно. Обольский, отец восьмого мальчика, вспомнил кое-что странное. Книга. Огромная, старая книга с непонятными символами. Он видел ее у сына незадолго до болезни, а потом она бесследно исчезла. Я почему-то уверена, что она передается от жертвы к жертве.

Алексей поднял на меня воспаленные глаза.

— Я понимаю, что ты вымотан, — я мягко, но настойчиво коснулась его рукава. — У тебя совсем нет сил, и вы все сбились с ног. Но нам нужно узнать, видел ли эту книгу кто-то еще. Спроси мать этой девочки, как только она придет в себя. Узнай у других родителей. Это может быть та самая ниточка, которая приведет нас к убийце. Сделаешь это?