Глава 33

Тяжелые дубовые двери Управления жандармерии поддались с привычным скрипом. Едва я успела сделать шаг в сумрак просторного холла, пропитанного запахом сургуча и табака, как сверху, с пролета лестницы, грянуло:

— Анна-а-а-а!

Вокруг замолчало всё. Я медленно подняла голову. На верхней площадке, вцепившись в перила, возвышался Глеб Иванович. Лицо ротмистра налилось дурной багровой краской. Рядом со мной раздалось отчетливое:

— Пу-пу-пу-у-у…

Лука, до этого лениво рассматривавший лепнину на потолке, резко развернулся на каблуках, явно намереваясь выйти обратно на улицу. Но спустя секунду замер, шумно выдохнул и шагнул ко мне.

— Какого черта ты позволяешь ему на себя орать? — прошипел бес мне прямо в ухо. — Нет, я решительно отказываюсь понимать человеческих женщин! Вы требуете равноправия, носите эти жуткие неудобные корсеты, чтобы казаться статными, строите из себя загадочных сфинксов, знающих себе цену… А потом стоите и слушаете, как какой-то потный жандарм в мундире не по размеру голосит на вас, будто вы украли у него серебряную ложку! Где гордость, Анна? Где твой внутренний огонь? Испепели его взглядом, или это сделаю я!

Я сделала вид, что кричали совершенно не мне, а невидимого оратора справа от меня и вовсе не существует. С вежливой, почти безмятежной улыбкой я начала подниматься по ступеням. Поравнявшись с пыхтящим ротмистром, я не сбавила шаг, лишь чуть склонилась к нему и процедила сквозь зубы:

— Если будете орать на меня, как на свою нерадивую горничную, сами станете ловить эту бесовскую шваль, любезный Глеб Иванович.

Оставив его глотать ртом воздух, я спокойно прошествовала в его кабинет. Когда ротмистр, наконец, ворвался следом, я уже удобно устроилась на кожаном диванчике, с интересом листая какую-то забытую на столике папку. Глеб Иванович подлетел ко мне и бесцеремонно выхватил картонку из рук.

— Ты не можешь брать всё, что тебе хочется! Ты не можешь отвлекать моих людей от дела! — он начал нервно мерить кабинет шагами, заложив руки за спину. — Какого черта ты вообще забыла в Градской больнице? Какого черта ты работаешь там сестрой милосердия?!

Лука тем временем по-хозяйски уселся в кресло ротмистра, закинув ноги в начищенных штиблетах прямо на полированный стол.

— Не много ли чертей вспоминает ваш драгоценный начальник, Анна? — философски протянул бес, разглядывая свои ногти. — А потом эти смертные жалуются на скарлатину, чахотку и прочие прелести. Сами зовут нас, сами жрут в три горла коньяк с самогоном, кормят нас своими пороками, а потом пытаются изгнать с помощью креста и молитвы. Словно кошек заводят: пока котенок милый — играют, а как подрастет и начнет гадить в тапки — выбрасывают на мороз. Лицемеры.

Я смотрела на распинающегося ротмистра абсолютно спокойно, не испытывая ни малейшего чувства вины, и он это прекрасно читал по моим глазам.

— Это мое личное дело, Глеб Иванович. Я занимаюсь больницей исключительно в свободное от работы время. Богоугодное…

— Какого черта ты вертишься возле этих детей?! — не унимался он, не дав мне договорить.

— А вы сами не видите, что это не обычная болезнь? — я выгнула бровь.

— Там не пахнет ни духами, ни бесами, ничем таким! — отрезал ротмистр.

— Плохо нюхаете, — парировала я. — Видимо, там пояс по магии куда чернее того, что мы вообще в силах сейчас осознать.

— Пояс? — растерянно переспросил он, сбитый с толку странной терминологией. Я лишь небрежно отмахнулась.

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет стремительно, как порыв осеннего ветра, вошел Алексей. Не заметив меня на диване, он с порога выпалил:

— Книга, Глеб Иванович! Книга была у троих, и это пока всё, что мне удалось узнать… — Молчать! — рявкнул ротмистр, резко указывая на меня пальцем.

Я грациозно поднялась с дивана, расправила складки платья и с легким поклоном произнесла: — Именно это я и хотела услышать. Премного благодарна.

Я направилась к выходу. Алексей, растерянно моргнув, тут же развернулся и поспешил за мной. Когда мы вышли на лестницу и начали спускаться, сверху снова навис багровый Глеб Иванович.

— Что здесь вообще происходит?! Какого черта меня никто не слышит?! Куда вы направились?! — его бас раскатился по всему управлению. Писари и жандармы внизу мгновенно замолчали и испуганно втянули головы в плечи. Все, кроме нас с Алексеем, продолжавших ровно спускаться к выходу.

— Восемнадцать, Анна, — самодовольно хмыкнул идущий рядом Лука. — Восемнадцать раз эта «иерихонская труба» помянула чертей. Думаю, небольшой бесенок уже прочно прицепился к его сапогам. Он еще не пахнет серой, но дай ему помянуть нашего брата еще раз десять, и нам можно будет смело отправляться на дело — бесята растут быстро, скоро ротмистр взвоет от проблем.

Мы с Алексеем вышли на улицу. Осенний Петербург встретил нас стылым ветром, гонящим по мостовой сухие листья. Мы зашагали прочь от управления, обсуждая новую жертву.

— Мать Ольги вспомнила о книге почти сразу, — тихо рассказывал Алексей, кутаясь в шинель. — Говорит, странный фолиант заметила даже не она, а их лечащий доктор, он и обратил ее внимание. Сама она не придала этому значения: сейчас в свете модно увлекаться всяким оккультизмом, спиритизмом… Тем более девочка уже хворала, ей было не до того.

— Вы меня вообще не слышите, Анна Львовна? — возмущенно встрял Лука, заглядывая мне в лицо. — Или этот тщедушный хлыщ своим изможденным видом полностью завоевал ваше сердце? Так я тоже могу стать не таким блестящим, раз уж вы питаете слабость к чахоточным романтикам!

Я бросила на беса такой тяжелый взгляд, что он мгновенно захлопнул рот и растворился в воздухе, предпочтя наблюдать издалека. Алексей проводил меня до самого дома. Всю дорогу мы пытались выстроить цепочку: теперь нужно было срочно искать хозяина проклятой книги.

— Вы узнали о всех, кто бывал в доме Ольги в последние дни? — спросила я, останавливаясь у парадной.

— Мать предполагает, что Ольга принесла ее сама откуда-то, — вздохнул Алексей. — Дочь уже взрослая, перемещается по городу без компаньонки, мало ли куда могла зайти.

— Она не могла принести ее сама, Алёша, — я покачала головой, чувствуя, как мозаика начинает складываться. — До этого, буквально три дня назад, эта самая книга была у Обольских. Девочка никак не могла забрать ее у них из дома. Нам нужно искать того, кто вхож в обе семьи.

Домой я сегодня спешила особенно быстро: есть хотелось – хоть святых выноси. Кухарка должна была уже уйти, и мне хотелось поскорее попасть в теплые объятия моей большой, уютной, и главное – хлебосольной кухни!

В воздухе еще витал аромат разогретого рагу — густой, мясной, с нотками пряных трав, которые Степанида всегда добавляла с избытком. На столе матово поблескивала вазочка с вишневым вареньем, и я уже представляла, как его терпкая сладость дополнит пышные оладьи. Но стук в дверь разрушил этот хрупкий момент домашнего уюта.

Лука, до этого страдальчески сжимавший виски, сидя на ведре с углем, даже не шелохнулся.

— Лука, — простонала я, вытирая руки полотенцем, — пора уже попробовать отпирать двери, хватит изображать мебель. Или у тебя «лапки»?

Бес медленно поднял голову. В полумраке кухни его глаза казались двумя провалами в бездну.

— Что, фантомные головные боли? — спросила я, и отправилась открывать.

— Почему же фантомные, — прохрипел он, игнорируя мою иронию, — совершенно натуральные головные боли, душа моя. Ты меня вообще слушать перестала. Какого...

Я не дослушала. Раздраженно дернула за ручку, ожидая увидеть посыльного из управления или, на худой конец, назойливую соседку, вечно разыскивающую своего супруга, хотя, судя по ее возрасту, уже преставившегося.

Но на пороге стояла она — девчонка лет тринадцати, тонкая, как прибрежный тростник, в застиранном платьице, которое явно было ей мало. Та самая, что разносила мои письма. Ее курносый нос забавно подергивался, а брови были сведены к переносице в гримасе какой-то взрослой, горькой решимости.

— Ты чего? — спросила я, невольно смягчая тон.

— Тут, это... знаете... я хотела узнать, не нужна ли вам горничная, — она принялась ожесточенно кусать щеку изнутри.

Я оперлась плечом о косяк, разглядывая ее. Нервная, издерганная, но в глазах — ни капли той детской наивности, что должна быть в ее возрасте.

— Пока не знаю, а тебе зачем? У тебя же мать в этом доме за порядком смотрит.

— Я ей помогала, а она приболела. И сейчас меня тоже хотят выгнать, мол, мала еще, — девчонка шмыгнула носом, и я почувствовала, как она буквально впитывает запахи моей квартиры. Стало стыдно: ребенок голоден, а я тут вопросы задаю, сытая баба!

— У ее мамки клиенты — господа со всего дома, — раздался из кухни едкий голос Луки. — Не приболела она, а выгнали, потому что поймали с одним таким вот греховодником, которых кошмарить надо и днями и ночами за чревоугодие чрезмерное.

Взгляд девочки мгновенно метнулся за мое плечо. Резко, точно, прямо туда, где в дверном проеме кухни должен был маячить бес. Я похолодела.

— Ну-ка, зайди, — приказала я, отступая вглубь коридора.

— Я могу и потом зайти, раз вы не одна, — промямлила она, замирая на пороге.

— С чего это ты решила, что я не одна? — мой голос прозвучал суше, чем я планировала. Я почувствовала за спиной легкий сквозняк — верный признак того, что Лука переместился.

Обернувшись, я увидела его: он стоял в коридоре, прижавшись спиной к стене, застыв в неестественной позе, словно дикий зверь, почуявший охотника. А потом я снова посмотрела на девочку. Ее зрачки расширились, отражая невысокую, темную фигуру беса. Она смотрела не «сквозь», не «мимо», а прямо на него. Прямо в его испуганные, рыжие глаза.

В коридоре повисла тишина, такая плотная, что, казалось, ее можно было резать медицинским скальпелем. Осеннее солнце, пробивавшееся сквозь мутное стекло над дверью, высвечивало пылинки, танцующие в воздухе, но для нас троих время просто остановилось.

— Ты его видишь? — я произнесла это шепотом, боясь разрушить морок. Девчонка медленно кивнула, не отрывая взгляда от Луки.

— Вижу. Дяденька... странный. Черный весь. И пахнет от него... как от костра, который водой залили.

Лука издал звук, похожий на сдавленный всхлип или рычание. Он медленно сполз по стене, всё еще не сводя с нее глаз.

— Анна... — прошелестел он. — Она не просто видит. Она меня слышит.

Я закрыла дверь и заперла ее изнутри на засов. Ситуация принимала оборот, к которому меня не готовили.

— Как тебя зовут, дитя? — я подошла к ней и положила руку на ее худое плечо. Оно дрожало.

— Катерина, — выдохнула она, продолжая пялиться на Луку. — А он... он ведь не человек, да?

— Лука, — я обернулась к бесу, который выглядел сейчас непривычно маленьким и растерянным. — Кажется, ну нас гости. И, похоже, у меня появилась «коллега», которой не нужно объяснять, что ты не мебель.

Я посмотрела на Катю. В ее взгляде не было ужаса — лишь усталость и что-то похожее на узнавание.