Глава 34

Я усадила Катерину за стол. От запаха разогретого рагу и оладий с вареньем, на этот раз уже без непрошеных советчиков из глубины квартиры, воздух наполнился уютом. Девчонка, тощая, как велосипед, с копной рыжих волос, больше напоминающих дикий огонь, чем прическу, принялась уплетать еду. Не жадно, нет. А с какой-то удивительной сосредоточенностью, словно для нее это был не просто обед, а целый ритуал.

В её движениях чувствовалась какая-то внутренняя стальная струна. Девочка не заискивала, не хитрила, отвечала прямо и без обиняков, что в её возрасте — редкость. Характер, решила я, уже сформирован. Лукапримостившийся на спинке стула напротив, вытянул м

изучающе рассматривал Катерину. На его лице больше не было и тени прежнего изумления, лишь привычная смесь любопытства и легкой брезгливости. Словно он наблюдал за редким, но совершенно неинтересным ему видом насекомого.

Я же в своей голове вела с ним безмолвный диалог, пытаясь понять, что, собственно, сейчас происходит.

Лука, родовые бесы видны только их хозяевам? Тогда какого…

— Только хозяевам и другим бесам, — тут же отозвался он, читая мои мысли, адресованные ему. В его интонациях сквозило легкое самодовольство. — А также тем, кто по рождению имеет эту… кхе-кхе… особенность. Однако замечу, сей экземпляр – не бес! Но и не совсем обычный человек. Вот такая, прости господи, загогулина, душечка моя. И не надо мне тут твоей бесовской кухни, в которой ты, как всегда, ничего не смыслишь. Небось, опять думаешь, что для понимания всего этого нужно пятьдесят лет жизни и тонна философских трактатов, а потом, понимаешь ли, жизнь заканчивается, так и не успеешь насладиться? Тьфу на тебя! Наслаждайся сейчас, пока есть, чем!

Я вздохнула. Лука был прав, я действительно так думала. Но сейчас меня больше занимала Катерина.

— Катерина, пожалуй, я возьму тебя в горничные, — решила я, — только надо нам с твоей матушкой поговорить…

Девчонка оторвалась от оладьи, вымазанной вишневым вареньем, и посмотрела на меня взглядом, полным прагматизма.

— Дак это, барышня, её не впустят в этот дом больше, — сказала она совершенно спокойно, словно речь шла не о собственной матери, а о какой-то далёкой родственнице. — Он ведь правду сказал — негодная она баба.

Сказано это было без осуждения, без злобы, просто как факт, что меня поразило до глубины души.

— Он? — уточнила я, кивнув на Луку.

— Ну да, — Катерина пожала плечами, — дяденька-то ваш.

Лука тут же выпрямился, словно его дернули за невидимую ниточку.

— Дяденька! — прорычал он. — Я, Анна, дяденька! Какой к чертям собачьим дяденька? Это недоразумение, это просто… Это, мать вашу, издевательство! Дяденька! Я, который видел, как рушатся империи и возносятся храмы, как сменяются эпохи и континенты, теперь для нее — дяденька?! Да я тебя…

Он многозначительно смахнул невидимую пылинку с плеча, бросив на Катерину уничтожающий взгляд. Я лишь усмехнулась.

— Не обращай внимания, Катя. Он всегда такой. А почему матушку не впустят? Что значит «негодная баба»?

Катерина доела последний оладушек, тщательно вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Ну… Она… с одним господином… встречалась… — она запнулась, подыскивая слова. — И жена его… такая скандалистка! Весь дом перевернула, так что нас теперь выгнали. А меня, как только узнали, что я её дочка, тоже попросили. Мы на окраине живём, на Заречной. У тетки одной угол снимаем.

Окраина, Заречная. Это было не слишком далеко и не слишком приятно. Но выбора не оставалось. Мне нужно было поговорить с ней.

— Тогда собирайся, — я встала. — Поедем к твоей матушке.

Окраины Петербурга в начале сентября всегда навевали на меня необъяснимую тоску. Здесь лоск Невского проспекта и величие Дворцовой набережной сменялись облупившейся штукатуркой доходных домов «для бедных», запахом мокрой копоти и вездесущей сыростью, которая, казалось, поднималась прямо из-под земли, а не падала с неба.

Ветер здесь был злее, он не играл с дамскими шляпками, а бесцеремонно лез под пальто, напоминая, что зима уже точит свои ледяные ножи. Мы ехали в пролетке: я, сосредоточенная Катерина и невидимый для извозчика, но крайне раздраженный Лука.

Бес то и дело порывался прокомментировать архитектурные «изыски» трущоб, но я пресекала его попытки одним взглядом..

— Тьфу ты, Господи невидимый! Это что за рассадник человеческого страдания? Ну вот как вы тут живёте, Катерина? Среди этой… грязи? Да тут же сам воздух кричит от безнадёги и чахотки. Моя Преисподняя, ей-богу, выглядит куда благороднее! Там хоть все прилично горят, а не вот это вот — медленно тлеют.

—Замолчи, эстет доморощенный, — прошипела я, пока Катерина, сжимая мою руку, тащила меня вглубь одного из узких дворов.

Квартира, где жила семья Кати, оказалась на четвертом этаже старого дома, пахнущего квашеной капустой и безнадегой. Однако, переступив порог, я замерла.

Внутри было чисто. Бедно, до звона в ушах, но пронзительно чисто. На окнах — крахмальные занавески, на столе — заплатанная, но белоснежная скатерть. А потом вышла она. Настя. Я ожидала увидеть измученную жизнью женщину, доведенную до отчаяния нищетой и «греховодниками», о которых так смачно рассуждал Лука.

Но передо мной стояла красавица. Ей можно было дать и двадцать пять, и сорок — возраст не читался на её лице, застыв в какой-то божественной симметрии. Глаза её светились тихой, глубокой мудростью, а в каждом движении угадывалась грация, которой не обучат ни в одном институте благородных девиц. Огненно-рыжие волосы, лисьи глаза в обрамлении густых ресниц, красивые хрупкие плечи, фигура, которой можно гордиться, она будто сошла из журнала.

— Мам, это я, — тихо сказала Катерина. Женщина посмотрела на дочь, потом перевела взгляд на меня. И, наконец, ее глаза задержались на Луке. И вот тут я увидела, как в её красивых, но несколько потухших глазах мелькнула искра узнавания. И не только узнавания, но и… понимания.

— Вы… — начала она, глядя прямо на Луку. — Вы ведь…

Лука, до этого прикидывающийся невидимым, шагнул вперед. Удивительно, но его обычно насмешливое лицо приобрело выражение некоего… благородства?

— Это, дорогая Анна, та самая бесовка, — он театрально развел руками. — Приготовься к изумительным открытиям. Сюзерен местного разлива, так сказать, но очень… своеобразный. Познакомься… Женщина посмотрела мне прямо в глаза.

— Настя, — представилась она, протягивая мне руку. И, несмотря на всю свою усталость и внешнюю скорбность, в её голосе прозвучало нечто, что заставило меня вздрогнуть.

— А это, — она кивнула на Луку, — ваш… шут?

— О, какой тонкий юмор! — Лука картинно хлопнул себя по бедру. — Шут! Славная формулировка. Я даже почти не оскорблён.

Мы вошли в крохотную комнату, пропахшую сыростью, младенцами и чем-то горелым. На единственной кровати, прижавшись друг к другу, спали трое маленьких детей: двое совсем крошечных и один постарше, лет четырех на вид. Рыжие, как Катерина и Настя.

Мы присели на табуретки возле стола. Хозяйке с дочкой сесть уже было негде.

— Катя сказала, что вы приболели… — начала я. Настя с горькой усмешкой покачала головой.

— Приболела. Или, как сказали бы на дне, куда меня опустили стараниями светлейшей княгини, «заболела жизнью». Не обращайте внимания на эти россказни, барышня, вы не из тех, кто поверит в мою обычную людскую хворь. Ведь так?

Я кивнула. Настя посмотрела на Луку. На этот раз её взгляд был абсолютно спокойным, без тени страха. И она говорила, обращаясь именно к нему, но так, чтобы слышала и я.

— А вы, старый пройдоха, что здесь забыли? Неужто заскучали по компании своих?

Лука прищурился.

— Я, моя дорогая, никогда не скучаю. Дел у меня по горло, как у черта душ. А вот ты… Смотрю, так и не научилась жить спокойно. Всех под одно человеческое одеяло гребёшь. И как это у тебя получается, а?

Настя горько рассмеялась.

— Чему мне учиться? Я же не выбирала такую участь. Моя хозяйка… — она многозначительно посмотрела на меня, — очень хороший человек. Она всегда старалась поступать по совести. И, говорят, за это в конце концов заслужила, чтобы я могла быть такой.

— Такой? — мой голос был сдавленным. Я начинала с трудом понимать, что происходит.

— Такой, — Настя кивнула на себя. — Человекоподобной. Чтобы иметь детей. Чтобы жить среди вас. Этого хотела моя хозяйка. Только вот… — она обвела взглядом убогую комнатку, — этот дар слишком тяжел.

— Погоди, — я перебила. — Лука, ты говорил, что…

— Анна, дорогая, — Лука перебил меня в свою очередь. — Я говорил, что она не бес. Но я и не говорил, что она — человек. Ну вот, извольте. Родовой бес. Только, видишь ли, с человеческой оберткой. Как карамелька, только без фантика. Почти.

Я ошарашенно смотрела на Настю.

— Настя, я пришла сказать, что возьму Катерину к себе, — начала я, стараясь вернуть себе профессиональный тон. — Она будет при мне горничной. Обижать её не дам, жалованье положу достойное. И... — я покосилась на угол, где, заложив руки за спину с видом инспектора тайной полиции стоял Лука, — этого господина она может не опасаться. Я присмотрю.

Настя вдруг коротко, по-доброму хохотнула. Она взглянула прямо на Луку, — Да что мне ваш Лука? — улыбнулась она, отряхивая с фартука невидимые крошки. — Он же игрушечный демон, не больше. Так, карманное проклятие для приличной дамы.

В комнате мгновенно похолодало. Я почувствовала, как волоски на моих руках встали дыбом. Лука, до этого момента сохранявший скучающую мину, вдруг начал меняться. Он не просто выпрямился — он словно стал заполнять собой всё пространство кухни. Его фигура обрела пугающую четкость, плечи раздались, а в глазах, обычно искрящихся сарказмом, вспыхнуло тяжелое, багровое пламя. Воздух вокруг него задрожал от избытка древней, первобытной силы.

— Игрушечный? — голос Луки прозвучал не из горла, а будто из-под половиц, вибрируя в костях. — Ты, погрязшая в человеческом быту, смеешь судить о моей мощи, тварь служебная? Да я...

— Ой, полноте вам, — Настя даже не вздрогнула. Она лишь тяжело вздохнула и принялась за оставленный по случаю нашего прихода картофель. Она спокойно «мундир» с вареных клубней. — Извините меня, господин хороший. И вы, барышня Анна, простите. Я не со зла. Просто... — она на мгновение отвела взгляд, и в нем промелькнула такая бесконечная усталость, что гнев Луки начал опадать, как сдувающийся шар. — Просто я всех мужиков одинаково ненавижу. Хоть людей, хоть бесов. От них одни хлопоты и шум, а толку в хозяйстве — как от козла молока.

Лука медленно возвращался к своим обычным размерам, ворча под нос что-то на «высоком штиле», состоящем пополам из латыни и отборного мата.

— Сударыня, ваше сравнение столь же неуместно, сколь... — он запнулся, подбирая слово, — сколь неуместна попытка засунуть мироздание в наперсток! Анна, ты слышала? Игрушечный! Да я её прабабку еще в аду за пятки кусал, когда она там в очереди на воплощение стояла!

Катерина, сидевшая на лавке, слушала всё это с олимпийским спокойствием. Для неё этот сюрреалистичный диалог был привычным фоном жизни. Я подошла ближе к Насте, понизив голос:

— Настя, вы ведь... живете очень долго. Лука сказал, вы тоже из их числа. Но у вас дети. Настоящие дети. Как это возможно? И знают ли они? Настя посмотрела на младших, потом на Катю.

— Давно живу, Анна. Очень давно. Триста лет назад я была другой, и хозяйка у меня была святая женщина, царствие ей небесное, хоть мы и по разные стороны баррикад. За её доброту мне и даровано было право... человеческий вид иметь. Но за всё есть цена. Дети мои — люди. Они рождаются, растут, любят меня... а потом стареют и умирают. А я остаюсь. И снова переезжаю, снова меняю имена, чтобы соседи не начали креститься, глядя, как мать остается молодой, пока её дочь превращается в старуху.

Она погладила Катю по рыжим волосам. Та посмотрела на нее и улыбнулась.

— Старшие дети всегда узнают правду. Рано или поздно. Катерина вот раньше всех поняла. Иначе нельзя — им же потом за младшими смотреть, когда я в очередной раз «исчезну» для мира, чтобы вернуться под другим именем. С ней-то связь буду держать до конца… Вот и скажите, барышня, где тут хорошее? Это не подарок мне, это мне кара! Каково это — видеть, как твои собственные дети превращаются в стариков, пока ты сама остаешься… живой? Не знаете… И слава…

Я чувствовала, как к горлу подступает ком. Эта женщина не была монстром. Она была заложницей собственного бессмертия, обреченной на вечное материнство и вечную потерю.

— Я позабочусь о Кате, — тихо пообещала я.

— Знаю, что позаботитесь, — Настя кивнула. — Вы хорошая. Странная, колючая, но сердце у вас живое.

Мы уходили из этой тесной квартирки под ворчание Луки, который никак не мог успокоиться.

— Игрушечный... Нет, ты слышала, Анна? Эта... эта баба смеет называть меня игрушечным? Да я — квинтэссенция ужаса! Я — тень, скользящая по векам спящих королей! Я историческое наследие этого гнилого города!

— Если ты не заткнешься, Мефистофель недоделанный, я прикажу ночевать неделю в этом доме, и присматривать за детьми, пока Настя ищет работу, и я не шучу, — сквозь зубы прошипела я.

Обратно мы ехали молча. Город за окном пролетки медленно погружался в вечерние сумерки. Осенние листья, сорванные ветром, бились о кожаный верх экипажа. Катерина сидела напротив меня, глядя в окно на проплывающие мимо доходные дома, и в её глазах не было страха. Только спокойная решимость человека, который видел изнанку мира и решил, что сможет в нем выжить.

Я же думала о Насте. О книге, которую мы ищем. О том, что мне как-то придется здесь жить, и принимать то, что происходит вокруг. Мир становился всё сложнее, и границы между светом и тенью, между человеком и бесом, стирались окончательно.

— Лука, — позвала я, когда мы уже подъезжали к дому.

— «Игрушечный демон» слушает, — буркнул он из угла.

— Перестань. Ты — это ты. И без тебя я бы давно сошла с ума в этом Петербурге.

Бес промолчал, но я видела, как он чуть заметно выпрямил спину. На сегодня сарказма было достаточно. Нам предстояла совершенно новая жизнь.