Глава 35

Девочку я устроила спать в гостиной, которая, помимо своего прочего функционала, служила мне и кабинетом. Расстелила на диване чистое белье, отправила Катю мыться, а она, уже на втором шагу, обернулась и напомнила, что пришла сюда работать, а не прохлаждаться. Я лишь отмахнулась, пообещав, что обсудим это завтра – день был слишком тяжелым для высокопарных разговоров.

Катя уснула почти мгновенно, едва голова коснулась подушки, и я, укрыв ее одеялом, присела рядом. В полумраке комнаты, у старинного бюро, обнаружился Лука. Он сидел, подперев подбородок рукой, и задумчиво разглядывал спящего ребенка.

— Лука, — начала я, — наверное, будет лучше, если ты теперь поселишься здесь, в гостиной. Твоя комната… ну, ты понимаешь. Тебе ведь без разницы, где сидеть: в моём кресле, или ведре с углём. Да и, надеюсь, ты сумеешь не зубоскалить, когда я работаю.

Лука, изображая оскорбленную невинность, демонстративно запахивался в свой невидимый халат, а потом, сложив руки на груди, начал причитать:

— О, конечно! Луку давайте держать в чёрном теле! Кормить сухарями, а спать класть на пороге, чтобы совсем уж низвергнуть до уровня приблудного пса! Я, между прочим, бес родовой, а не дворовая шавка, которую можно походя отдать первому встречному ребенку. Вот так всегда: сначала клянутся в вечной верности, а потом выгоняют из опочивальни по первому чиху! И это после всех моих заслуг! Кто, если не я, терпит твой вздор, выслушивает девичьи ахи и охи, и вообще, не потерял еще рассудок в этой обители благородного безумия?!

Его нытьё лилось бесконечным потоком, пока я не сказала:

— Замолчи, Лука. Девочка спит.

Я смотрела на Катю. Ссутулившаяся фигурка, дыхание ровное и безмятежное. Грусть кольнула сердце.

— Ладно, Лука, — вздохнула я, — пока пусть всё будет так, как есть. А потом, когда мы заимеем большой дом, у всех нас будут свои комнаты. И тебе, возможно, даже отдельный амбар.

Глаза беса тут же загорелись. Он распрямился, словно только что нашел клад.

— Большой дом?! Анна, это уже серьезный разговор! Тогда я тебе нарисую проект, не побоюсь этого слова – имения! С баней по-черному, чтобы можно было как следует пропариться от всех этих человеческих предрассудков. С прудом, где будут жить зеркальные карпы, и чтобы в лунном свете их чешуя серебрилась, а ты, моя дорогая, сидела на веранде и любовалась… И, конечно, винный погреб! Обязательно винный погреб! Чтобы там хранились такие вина, от которых даже у меня душа радовалась!

На этой жизнеутверждающей ноте я и удалилась в свою спальню. Все его фантазии о поместье я дослушивать не стала, хотя и в голове не укладывалось – на какие средства мы этот особняк купим.

Утро встретило меня не пением птиц, а криками с кухни. Едва я успела открыть глаза, как привычный мирный уклад разрушился кагалом и визгом.

— Змея подколодная! — надрывалась Степанида, чей голос мог посоревноваться в громкости с пароходным гудком. — Язык проглотила, бесстыжая! Руки-то твои, поди, сами к блинам тянутся, как чужие?! А ну-ка, признавайся, откуда ты здесь взяла и что своровала? Сколько утащила, проходимица этакая?!

Я вскочила с постели, на ходу натягивая халат. Из приоткрытой двери кухни неслось кряхтение, возня и жалобное попискивание Кати.

— Степанида! Что здесь происходит?! — я ворвалась на кухню, где застала апокалиптическую картину. Степанида, с лицом, багровым от негодования, держала Катю за шиворот, словно котенка. Девочка, покрасневшая и растрепанная, отчаянно пыталась вырваться, но в одной руке крепко сжимала блин, который явно не успела донести до рта.

— Барышня! Да вы посмотрите на это отродье! Едва свет замаячил, а она уже чужое тянет! Эка невидаль! Дочь падшей женщины, что с неё взять! Позор! Вы ее придержите, а я за жандармом схожу. Гнать её взашей надо, пока не обнесла весь дом!

Катя всхлипнула, но не отпустила блин. Её глаза, полные обиды и слез, уперлись в меня.

— Степанида! — мой голос прозвучал резко, обрывая поток возмущений. — Прекрати немедленно! Никто никого гнать не будет! А ты, Катя, положи блин обратно, если он не твой. А если твой – ешь спокойно.

Степанида выпустила девчонку так резко, что та чуть не упала.

— Да как же так, барышня?! Это же пошлость! Это же… зараза!

— Это МОЙ дом, Степанида, — я перевела взгляд на неё. — И я решаю, кому здесь быть, а кому нет. А Катя, — я взглянула на девочку, — теперь часть ЭТОГО дома. Обижать её не позволю никому, ясно?

В этот момент на кухне появился Лука. Заспанный, с растрепанными волосами и видом хозяина дома, которому посмели помешать высыпаться. Он потянулся и страдальчески застонал.

— О, горе мне! Какое нечеловеческое утро! Я же не выспался! Теперь у меня под глазами будут такие мешки, — он драматично провёл пальцами под веками, — что в них можно будет сложить всех вас и утопить в ближайшей канаве! Просто не могу перенести такую несправедливость! Моя красота увядает… Вы, люди, хоть понимаете, на что обрекаете беса, лишая его драгоценного сна?!

Я закатила глаза. Да, точно. От одной напасти избавилась, другая тут же материализовалась. Впрочем, к его нытью я уже привыкла. Я решила ненадолго отстраниться от этого цирка, чтобы не наломать лишних дров. Я ушла в комнату, оставив их разбираться.

За чашкой крепкого кофе, глядя в окно на догорающие листья, я раздумывала над всем происходящим. Что я делаю? Зачем мне вся эта… семья? Горничная, бес, Степанида со своей патологической чистоплотностью и громогласностью. Ведь я всегда была сама по себе, привыкла к уединению, к размеренной жизни, где каждый шаг просчитан. Сначала я чувствовала себя неловко, будто что-то делаю не так, совершаю ошибку за ошибкой. Но потом вдруг на меня нахлынуло совершенно иное чувство.

Вся эта кутерьма, эти ссоры, эти люди, бесы, полубесы, столь непохожие друг на друга… Они стали для меня чем-то вроде семьи. Моя родная бабка, с её аристократическими замашками и поучениями, явно была заменена Лукой. Он тоже с аристократической важностью поучал, хоть и совершенно о другом.

Мой отец, всегда рассудительный и деловой, нашел своё воплощение в Степаниде, с её твердыми принципами и невероятной практичностью. А Катя?

Катя играла мою собственную роль — роль девочки, которая ради семьи, ради того, чтобы выжить, готова на лишения и на жизнь по чужому плану.

Я засмеялась. Неловко, горько, чуть надрывно, но искренне. Вот тебе и уединение. Вот тебе и размеренность. Мой дом, моя крепость, стал похож на балаган, но этот балаган был полон какой-то удивительной, живой энергии. Полон того, чего мне недоставало все это время.

Я тряхнула головой, словно отгоняя эту картинку, и решительно вышла обратно на кухню.

— Всё! — объявила я, широко распахнув дверь. — Теперь мы не будем ругаться больше. Всё будет так, как есть, и все мы будем друг друга слушать и уважать!

Лука цыкнул, недобро покосившись на Катю.

— Вот видишь, девица, — обратился он к ней с надменным видом, — это очень мудрая женщина, хоть иногда и тащит домой всех подряд.

Катя надулась. Гордость, которую я в ней сразу заметила, требовала дать отпор.

— Это тебя, чертов приспешник, притащили с улицы, — парировала она, — а не меня! И не смей меня больше сравнивать с уличным котом!

Степанида, наблюдавшая за всем этим с широко раскрытыми глазами, заметила, что девочка кричит в пустоту. Для нее бес был невидим. Она опешила, а потом запричитала:

— Барышня! Может выгнать её, а? Ну гляди, явно же с головой не всё в порядке! Со стенкой разговаривает!

Я замерла с блином во рту. Лука заходился сумасшедшим, беззвучным хохотом. Катерина, не видя ничего смешного, потребовала:

— Анна! Заставь его замолчать! Степанида прижалась к стене, прижимая к груди большую чугунную сковороду, и начала креститься, неразборчиво бормоча молитвы: — Богородица Дева, радуйся, благодатная Марие, Господь с Тобою…

А Лука, сквозь приступы смеха, начал вторить ей, издевательски повторяя слова:

— Богородица Дева, радуйся, благодатная Марие! Господь с Тобою! Да уж, Господь с нами, Степанида! Ему в нашем кордебалете самое место!

Я была дома. И, кажется, впервые за долгое время, испытывала что-то похожее на счастье.