Глава 36

Закончилась эта свистопляска только после того, как я выстроила своих «домочадцев» в шеренгу прямо посреди кухни. Степанида поджимала губы, Катя, рыжая и тощая, стояла, засунув руки в карманы передника, а Лука… Лука в этот момент пытался невидимым перстом подтолкнуть муху в чашку с молоком Степаниды.

— Значит так, — отчеканила я, надевая перчатки. — Я уезжаю в Градскую больницу. И если к моему возвращению здесь не будет идеального порядка, я выгоню всех. Поименно. Я выразительно посмотрела на Луку. Благо, как раз за ним стояли часы, и у моей кухарки не случилось очередного приступа.

Лука картинно вздрогнул и изобразил на лице высшую степень скорби.

— Катерина, — я повернулась к девочке. — На тебе вся квартира. Полы вымыть так, чтобы в них можно было смотреться, как в зеркала в Зимнем дворце. Постели перестелить. Потом заберешь у Степаниды узлы с бельем и отнесешь к прачке. И не дай бог тебе по дороге засмотреться на витрины или ввязаться во что-то.

— Будет сделано, барышня, — как-то даже слишком уж радостно отозвалась Катя, но в глазах её мелькнул огонек азарта. Видимо, работа её пугала меньше, чем праздность.

Мы вышли с Лукой на улицу. Воздух Петербурга был пропитан сыростью и скоропостижной осенью. Бес, почуявший свободу, уже нацелился раствориться в утреннем тумане — я знала, что его тянет к мастерской того проклятого портного, где он какой день подряд уже «лакомился» энергией маньяка.

— Лука, стой, — приказала я.

— О, повелительница бесов и укротительница кухарок, я весь внимание! — он отвесил шутовской поклон, едва не зацепив рогами проходящего мимо лавочника.

— Послушай меня внимательно. Это приказ. Не смей донимать девочку. Не смей её пугать, унижать или комментировать её происхождение. Она под моей защитой.

— Приказ? — Лука скривился так, будто проглотил лимон вместе с кожурой. — Опять приказы! Ты превращаешься в ротмистра, Анна, только усов не хватает. Эта малявка видит меня! Ты понимаешь, какое это искушение? Она же вздрагивает, когда я просто прохожу мимо. Это как иметь собственного ручного кролика и не иметь права его даже ущипнуть за ухо. Моя демоническая природа протестует! Это нарушение всех конвенций Предела!

— Потерпишь, — отрезала я. — Если узнаю, что ты довел её до слез — запру в солонке на неделю.

— В солонке? Какое варварство! Какая изысканная жестокость! — запричитал он, но, увидев мой взгляд, покорно кивнул. — Ладно, ладно. Буду тише мыши, бледнее немочи. Но если она начнет петь псалмы — я за себя не отвечаю.

Градская больница встретила меня привычным хаосом. Толпы людей в коридорах, запах хлорной извести, смешанный с ароматом дешевого табака и гноя. В нужное крыло, где лежали «загадочные» больные, пробиться не удалось — жандармский пост на входе стоял насмерть. Пришлось на время стать просто сестрой милосердия.

Я перевязывала, подавала воду, слушала бесконечные жалобы. Сплетни ползли по палатам, как вши.

— Слыхали, барышня? — шептал мне одноглазый старик с гангреной. — В закрытом-то крыле чума черная! Мрут все, а нас тут живьем оставят гнить, чтоб заразу не разносить.

— Какая чума, любезный? — я с силой затянула бинт, заставив его ойкнуть. — Если бы это была чума, ты бы уже не шептал, а в яме лежал. Обычная лихорадка у господ от излишеств. А будете панику наводить — велю перевести вас в морг заранее, там тишина и покой.

Угроза подействовала. Паникеры притихли, а я продолжала искать способ попасть к «своим».

Алексея я увидела в окно только к обеду. Он стоял во внутреннем дворе, прислонившись к кирпичной стене, и курил, глядя в пустоту. Я едва узнала его. Лицо осунулось, под глазами залегли такие тени, будто их нарисовали углем.

Я выскочила на улицу, перехватывая его, пока он не ушел обратно в пасть жандармерии.

— Алексей! Он вздрогнул, медленно повернул голову.

— Анна? Что вы здесь делаете? Ротмистр же приказал – больше ни шагу в больницу!

— Спасаю вас от голодной смерти и обморока, — я решительно взяла его под руку. В кармане приятно тяжелел портсигар, в котором я теперь носила деньги — так было надежнее. — Идемте. Здесь рядом есть чайная, и я не приму никаких возражений.

Чайная была средней руки, шумная, но чистая. Я усадила его в дальний угол, заказала крепкий чай с пятью кусками сахара и три огромных, пышущих жаром расстегая.

— Ешьте, — приказала я. — Пока всё не исчезнет в вашем организме, я не произнесу ни слова о деле.

Алексей попытался что-то возразить, но его желудок предательски заурчал на всё заведение. Он покорно взял первый расстегай. Видно было, как к нему медленно возвращаются силы вместе с глюкозой и жирным бульоном.

— Ротмистр лютует, — заговорил он наконец, вытирая губы платком. — Приказал проверить списки всех дворян, особенно тех, кто обеднел. Считает, что мотив — месть или зависть. Начинаем с низов, верхушку проверяют другие ведомства. В городе паника, Анна. Слухи о проклятии множатся быстрее, чем мы успеваем их опровергать.

— А книга? — спросила я, понизив голос. — Удалось узнать что-то новое?

— Нет, — он покачал головой. — Я здесь сейчас не только по службе. Наденька… её состояние не меняется. А сегодня должен приехать её брат, Борис. Он хочет навестить её, я обещал встретить.

— Сколько вы не спали, Алексей? Только честно. Он замялся, отвел взгляд.

— Вторые сутки пошли. Ничего, я привык.

— Никто к такому не привыкает. У вас реакция замедлена, вы как тень. Послушайте, здесь, в общем отделении, есть свободная койка в комнате, где сестры стирают бинты. Там тихо. Ложитесь и поспите хотя бы пару часов. Я договорюсь. Предупредите жандармов на посту, что, когда приедет Борис, пусть позовут меня. Я встречу его сама.

— Анна, я не могу… — начал он, но я перебила: — Вы должны дать мне возможность помочь вам. Если вы упадете здесь, Наденьке лучше не станет. Идите.

Он сдался. Видимо, усталость была сильнее гордости. Алексей подошел к жандармам, что-то шепнул им, указав на меня, и покорно ушел в сторону сестринской. Никто не сказал ни слова — его уважали, его горе было на виду.

Борис приехал через два часа. Высокий, статный, с копной светлых волос и пронзительно голубыми глазами, в которых читалась та же порода, что и у Наденьки, но с какой-то мужской, суровой печалью.

— Борис Александрович? — я подошла к нему в холле. — Меня зовут Анна, я… помогаю Алексею Петровичу. Он сейчас отдыхает, он на пределе сил. Позвольте, я провожу вас к сестре.

Мы шли по коридору закрытого крыла. Я чувствовала, как Борис напряжен. В палате, где лежала Наденька, стояла та самая пугающая тишина, которую я ненавидела. Это ровное дыхание детей, спящих скорее всего без сновидений, казалось звуком тикающих часов, отсчитывающих время до катастрофы. Я только открыла рот, чтобы расспросить Бориса о том, кто посещал их дом, не видел ли он странных предметов или той самой книги, как дверь распахнулась.

В палату вошел доктор Венчицкий. Он был, как всегда, безупречен: белоснежный халат, мягкая улыбка, глаза, за которыми скрывался холодный аналитический ум.

— О, Анна! Какая приятная встреча в этих печальных стенах, — он радушно кивнул мне, а затем переключил внимание на Бориса. — А вы, должно быть, брат многострадальной Наденьки? Рад, что вы приехали. Родственники — это та нить, которая иногда удерживает душу здесь. Хотя, признаться, ситуация тяжелая. Вот, к примеру, Оленьки… Бедная женщина так убивается, что мы были вынуждены положить её в общее отделение. Сердце не выдерживает, постоянные приступы. Так что, вы пожалуйте держаться, как мужчина!

Я зацепилась за эти слова, как утопающий за соломинку. Мать Оленьки.

— Извините, господа, — я присела в реверансе. — У меня много дел в перевязочной. Борис Александрович, мы еще поговорим. Я почти бегом бросилась искать мать Ольги. Сестры быстро подсказали палату.

— Будьте с ней побережнее, — шепнула мне пожилая санитарка. — Она едва дышит, только на успокоительных отварах и держится. Красавица была, а теперь — тень.

Я вошла в палату. На кровати сидела женщина. Нет, это была старуха. Седые пряди выбивались из-под чепца, кожа обтянула скулы, как пергамент. Но глаза… в них горело то же безумие, что я видела у отца Обольского. Я присела на край кровати, поставив перед ней чашку чая, в которую незаметно капнула из своего пузырька — настойка, укрепляющая сердце и проясняющая разум.

— Выпейте, милая. Это поможет. Меня прислал Алексей Петрович, жандармский офицер. Вы ведь говорили с ним?

Женщина медленно кивнула, делая глоток. Её руки дрожали, расплескивая чай на одеяло. — Он просил меня поговорить с вами еще раз, — мягко продолжала я. — Мужчины часто не замечают деталей, которые видим мы, женщины. Расскажите мне о книге. Той самой, которую видел ваш муж или, может быть, вы сами. О книге с черным переплетом, от которой пахнет старой кожей и… чем-то еще.

Женщина вдруг замерла. Её взгляд сфокусировался на мне.

— Книга… — прошептала она, —… она пела. Вы слышите? Она и сейчас поет где-то в подвалах…

Я пошатнулась и присела на край койки. Нам еще не хватало, чтобы родители начали сходить с ума! Подозвав медсестру, я спросила – все ли хорошо с головой у этой женщины? Мне ответили, что все прекрасно. Она совершенно в себе, просто вымотана горем и страхом.

— Я Анна, а как вас зовут? Извините, я не спросила сразу, — я решила начать еще раз, и если она не выйдет из оцепенения и не перестанет нести эту дичь, придется сообщить докторам, что пора сменить больницу.

— Лидия. Я Лидия Михална Ростова. А книга эта, и правда… не подумайте, я с ума не сошла, вы же сами сказали, что вам можно сказать все, что не могу сказать мужчине. Мужчины жестоки, грубы, и нисколько не смыслят в духовном. А книга и правда, пела. Сначала я подумала было, что на первом этаже прислуга новая напевает, даже хотела идти и попросить спеть для нас с Олюшкой. Та-ак пронзительно и так нежно звучал голос. А когда вошла в комнату дочери, чтобы спросить – нравится ли ей, то поняла, что ошибаюсь. Звук шел от постели Олюшки. Она уже говорила с трудом, и все повторяла, что силы заканчиваются.

— Верю, есть такие книги, можете совершенно быть спокойны, только не делитесь этой информацией здесь. Сами знаете… Вы мне скажите вот что… Как начала болеть Ольга? После чего? Кто приходил в дом до этого? У кого она могла взять книгу?

— Да, никого, говорю же, к нам не ходит никто. Доктора позвали, когда она уже с чиханием этим первый день лежала. Тот питье ей дал, сказал дать выспаться и из кровати не вставать. Мол, само пройдет, всего-то легкая простуда!

— Температура была высокой? – спросила я.

— Нет, только чихала, будто пылью надышалась, и все. Глаза покраснели, нос. Я думала, утром гореть уже начнет, как всегда бывает, а она не начала. Чихала меньше, а сил все убавлялось и убавлялось, - мать Ольги говорила по делу, не уходила в свое горе, и мне очень она нравилась.

Я пообещала сделать все возможное, а ее попросила повспоминать первые дни. Особенно, то, что было до момента, когда она зачихала! И мне пора было вернуться к Борису, а то, не ровен час, найдется желающий разбудить Алексея. У меня было в планах пока разузнать все у брата Наденьки.