Глава 37

Алексей после сна действительно посвежел. Я держала Бориса, сколько могла, рассказывая ему какие-то совершеннейшие небылицы про устройство больничного быта, лишь бы дать поручику лишние полчаса благословенного покоя.

Когда Алексей, наконец, вошел в палату, Борис уже торопливо застегивал сюртук, собираясь уходить. Он снял комнату в доходном доме неподалеку и собирался пробыть в Петербурге еще дня три, не больше. Матушка его хворала, младшие дети сидели друг у друга на головах — кому-то надо было налаживать жизнь в усадьбе, да и служба не ждала.

Мужчины тепло обнялись. Оба они, статные, с тенями пережитого ужаса на лицах, искренние и уставшие, горячо поблагодарили меня. Я лишь кивнула, чувствуя, как свинцовая усталость стягивает плечи и шею.

— Господа, — сказала я, стараясь звучать бодро, — мне нужно ровно пять минут на разговор с Алексеем, а потом вы можете отправляться по домам. Я и сама чертовски вымоталась.

За весь этот бесконечный день в провонявшей карболкой больнице Лука соизволил явиться лишь единожды, и то — когда я сама его дозвалась. Когда Борис деликатно вышел в коридор, я посмотрела поручику прямо в глаза:

— Алексей, прошу вас. Отнеситесь к Книге серьезно. Вам нужно поговорить с остальными родителями. Мы топчемся на месте.

Он тяжело вздохнул, и свежесть, подаренная коротким сном, мигом слетела с его лица.

— Анна... они просто не хотят больше ничего говорить. Понимаете? Они смирились с происходящим. Никто не верит, что можно что-то изменить.

Дорога домой казалась бесконечной. Ноги гудели, мостовая отдавалась тупой болью в каждом шаге. И тут я услышала Луку. Бес не просто шел рядом — он вышагивал с таким видом, будто только что выиграл в рулетку Зимний дворец, и заливисто, с переливами присвистывал.

— Я смотрю, у кого-то сегодня праздник? — поинтересовалась я, кутаясь в пальто от промозглого ветра. — Как там твой подопечный?

Лука материализовался на тумбе афишного столба, вальяжно закинув ногу на ногу.

— О, сударыня моя, — елейным, высоким штилем запел он, картинно прижимая руку к груди. — Сей чертов сын, орудующий иголкой, зело близок к полному и безоговорочному поражению. Жертв более не высматривает, сидит в своей каморке, скулит и всерьез подумывает о том, чтобы сдаться властям. Дух его сломлен, а рассудок трещит по швам!

Я задумалась. А ведь я толком не знала местных законов.

— Слушай, Лука, — я нахмурилась. — А что вообще делают с такими серийными убийцами в нашем тысяча восемьсот восемьдесят четвертом? Повесят?

Бес расхохотался так, что стая ворон с криком сорвалась с карниза.

— Повесят? О, святая простота! Смертная казнь нынче, душа моя, полагается только за бунты да за покушение на священную особу государя-императора. А этого потрошителя ждет лишение всех прав состояния. Ему вкатят публичную порку плетьми, выжгут клеймо на его мерзкой роже и отправят на бессрочную каторгу в сибирскую глушь! Если, конечно, он не околеет по дороге.

Я тихо присвистнула.

— Да уж. При таком раскладе мужику и правда лучше окончательно стать сумасшедшим.

— Так когда?! — Лука вдруг оказался прямо передо мной, его глаза вспыхнули голодным, нетерпеливым огнем. — Когда же ты мне его отдашь, Анна? Я жажду получить всю порцию горячего, сочного безумия сразу!

— Умерь аппетиты, — отрезала я. — Тебе придется навестить родителей всех остальных детей. Надо пошурудить у них по дому. Послушать, прикинуть, кто и что там творит.

— И как, позволь узнать, я это сделаю? — Лука возмущенно всплеснул руками. — Я бес, а не судебный пристав! Я даже в дверь постучать не смогу!

— Возьмешь с собой Катерину, — спокойно ответила я, и тут же вспомнила. — Черт, надо бы купить девочке одежду.

Мы свернули в свой переулок. У парадной, зябко кутаясь в шаль, стояла Анастасия. Та самая бесовка, мать Катерины. Она выглядела на удивление хорошо и была одета отнюдь не бедно. Я подумала, что она пришла просить отпустить дочь обратно, но тут заметила в ее руках пухлый узел. Лука, естественно, не смог удержать свой поганый язык за зубами:

— Ба! Какие люди! — он издевательски поклонился. — Куда это мы собрались в таком роскошном наряде? Уж не искать ли нового клиента на ночь? А заодно и отца для новых выродков, которые получаются у тебя куда лучше, чем твоя собственная жизнь?

— Заткнись! — яростно шикнула я на него. Бес фыркнул, но притих. Настя даже не дрогнула.

— Все мои дети, — её голос звучал ровно, но в нём звенела сталь, — рождены исключительно по любви. А отец последних детей погиб на верфи.

Мне стало невыносимо стыдно.

— Прости его, Настя, — тихо сказала я. — Я поговорю с ним. Очень серьезно. Заходи в дом.

Она покачала головой, грустно улыбнувшись:

— Мне больше нельзя в этот дом. Я принесла вещи Кати, — она протянула мне узел. — Ничего не надо ей покупать.

— Но как ты поняла, что я собираюсь это сделать? — изумилась я. Настя тепло улыбнулась, отчего ее лицо стало совершенно прекрасным:

— Потому что именно так же поступила бы я. Мы с тобой очень похожи.

— Обязательно сообщай, если переедешь, — попросила я. — Ни в коем случае не теряйся.

— Обязательно, — кивнула Настя. — Для меня это теперь куда важнее. А если что — присылай своего подмастерье. Этого напыщенного, пустоголового беса. Так быстрее будет.

Я толкнула тяжелую дверь и вошла в квартиру. Внутри стояла гробовая тишина. Лишь старые напольные часы громко и гулко тикали в углу. Сердце предательски екнуло: неужели Катерина сбежала? Я бросилась проверять комнаты, и только заглянув в спальню Луки, с облегчением выдохнула. Девочка, свернувшись калачиком, крепко спала прямо на его кровати.

— Какого хрена?! — взревел было материализовавшийся Лука. — Эта мелкая рыжая...

— Тш-ш-ш! — я резко развернулась. — Она тебя слышит!

Лука мгновенно сдулся и продолжил разоряться уже яростным, шипящим шепотом:

— Меня совершенно не ценят... Я устал от того, что я здесь никто... бесправная мебель...

Я не слушала его причитания. Осторожно прошла в комнату и села в ногах у Катерины. Девочка спала, чуть приоткрыв рот, и выглядела просто беззащитным ребенком.

— Анна, — Лука вдруг прервал свое нытье и возник у двери. В его шепоте теперь звучало искреннее потрясение. — Я проверил кухню. Там везде такой порядок... всё просто блестит. Клянусь, в отражении кранов можно бриться! Он сделал паузу и добавил почти заботливо: — Идем ужинать. Там на плите стоит горшок с таким наваристым гуляшом, что за этот запах можно отдать душу.

Посыльный от ротмистра явился, как всегда, затемно. Утро в Петербурге в это время года больше напоминает затянувшуюся ночь: стылый, пробирающий до костей туман липнет к окнам, а рассвет даже не думает вступать в свои права. Стук в дверь раздался резкий, требовательный.

— Какого ляда, скажи на милость, эти опричники шляются в такую рань? — раздался из угла гостиной недовольный, хриплый голос Луки. Бес материализовался прямо из теней, кутаясь в иллюзорный шлафрок, который он повадился «носить» по утрам для пущей важности. — Ежели у их благородия свербило в одном месте еще с вечера, отчего бы, сударыня моя, не прислать гонца до полуночи? Нет же, их повадки велят будить честных тружеников ни свет ни заря!

— Ты у нас, оказывается, честный труженик, — хмыкнула я, накидывая шаль и спеша на кухню. — Не ворчи, Лука.

На кухне уже вовсю кипела жизнь. Степанида, не обращая внимания на визитеров, напевала себе под нос какую-то заунывную деревенскую песню, ловко управляясь с тестом. Пахло дрожжами и уютом. Я наскоро сварила кофе — густой, черный. На этот раз посыльный не принес никакой сопроводительной записки, лишь устный приказ срочно прибыть в управление.

Экипаж летел по пустынным, гулким улицам. Колеса выбивали по брусчатке нервную дробь. Мы с Лукой вошли в здание жандармского управления, когда в коридорах еще царила сонная тишина. Лишь дежурный жандарм на входе встрепенулся, окинув меня тяжелым, подозрительным взглядом, в котором читалось явное пренебрежение к одинокой женщине, шляющейся по казенным домам до рассвета.

Лука, не терпевший хамства в мой адрес, скользнул к нему, как облако ядовитого дыма, и от души дыхнул прямо в усатое лицо служивого. Жандарм побагровел, захрипел и разразился такой серией оглушительных чиханий, что, казалось, у него сейчас фуражка слетит вместе с головой.

— Будьте здоровы, — невозмутимо произнесла я, проходя мимо. — А нехрен пялиться на приличных дам с эдаким высокомерием, — удовлетворенно цыкнул Лука, пристраиваясь рядом со мной. — Заслужил легкого чиха, пес смердящий. Пусть скажет спасибо, что я ему чирей на заду не организовал.

Я резко остановилась. Шаги эхом разнеслись по пустому коридору.

— Погоди-ка. Значит, ты можешь навести на человека болезнь? — я уставилась на то место, где вырисовывался силуэт беса. В моей голове бывшего патологоанатома тут же начали выстраиваться схемы. Инфекции, патологии, передающиеся через бесовское вмешательство...

Лука как-то сразу сдулся. Вся его спесь мигом слетела, он нервно дернул плечом и отвел взгляд, явно расстроившись, что сболтнул лишнего.

— Ну... как навести, душа моя... — пробормотал он, переминаясь с ноги на ногу. — Это же так, баловство одно. Слизь там в носоглотке потревожить, желчь взболтать... Ничего серьезного, право слово!

— Мы поговорим об этом дома, — отрезала я, мысленно ставя огромную галочку в списке того, что мне предстоит из него вытрясти.

Кабинет ротмистра встретил меня запахом табака и старой бумаги. Глеб Иваныч сидел за столом, темнее грозовой тучи. На этот раз он даже не попытался отпустить колкость по поводу моего внешнего вида — придраться было не к чему, я оделась максимально строго и скромно. Он молча указал мне на стул, тяжело вздохнул и потер переносицу.

— Беда у нас, Анна. На верфи, — начал он без предисловий, и голос его звучал глухо. — Там чертовщина какая-то творится. Грузчики отказываются выходить в доки. Говорят, бесы завелись.

Я вопросительно приподняла бровь, а Лука за моей спиной тихо и презрительно фыркнул.

— Три дня назад, — продолжил ротмистр, — там сорвалась лебедка. Придавило насмерть артельщика, Игната. Мужик был гнилой, жадный, с рабочих три шкуры драл, обвешивал, да штрафами давил. Никто о нем слезы не пролил. Да только после того, как тело убрали, на складах начался ад. Сначала стали гнить канаты. Буквально за ночь превращаются в труху и слизь. Потом по ночам начал выть ветер, да так, что собаки седеют. А вчера двое грузчиков клялись, что видели в трюме недостроенного барка тварей... Склизких, похожих на раздутых утопленников, которые жрут корабельную смолу и плюются кислотой. Они кидаются на людей в темноте, рвут кожу и хохочут так, что кровь стынет. Работы встали. Начальство верфи рвет и мечет, грозят бунтом, а я жандармов туда отправить не могу — они же оттуда седыми возвращаются!

Я внимательно слушала, чувствуя, как Лука у меня за плечом начинает нервно переступать с ноги на ногу.

— Смоляные бесы, — шепнул мне в самое ухо бес. — Мелкая, пакостная нечисть, душа моя. Зарождаются там, где людская жадность и чужой пот в землю впитываются. А уж если кто сдох на этом месте, не покаявшись... Пиши пропало. Будут жрать всё, до чего дотянутся.

Я перевела взгляд на Глеба Иваныча и ровным голосом произнесла: — Я поеду туда. Подготовьте мне пропуск на верфь. И, Глеб Иваныч, мне понадобятся ключи от всех закрытых складов.

— Никаких пропусков. Не поймут люди – зачем бабе на верфь. Как-то сама все это…. — пробормотал ротмистр и опустил глаза.