Глава 38

Глеб Иваныч, судя по всему, решил, что для усмирения портовых бесов мне непременно нужна свита, достойная по меньшей мере особы императорской крови, ну или хотя бы цыганского барона. В качестве сопровождения, дабы меня вообще пустили на территорию верфи, он выделил пятерых молодцев из тайной полиции.

По штатному, и само собой, тайному расписанию в делах мистического толка они числились моими подчиненными, но вели себя так, словно это я у них на посылках. Я искренне недолюбливала эту пятерку.

Да, у них был некий нюх на потустороннее. Они могли, напрягшись так, что вены на лбах вздувались, взглядом согнуть алюминиевую ложку или заставить мух на столе маршировать свиньей. Но в моей реальной работе, где приходилось иметь дело с разорванными глотками и инфернальными тварями, эти салонные фокусы были абсолютно бесполезны. Зато гонора в них было на целый жандармский полк.

Однако ротмистр уперся: без официального сопровождения мужчин в форме на верфь одинокую женщину не пустят, хоть бы у нее на лбу сияла печать самого императора. Мы с Лукой, хвала всем святым, ехали в отдельном экипаже. Едва дверца захлопнулась, скрыв нас от надменных взглядов тайной полиции, бес разразился очередной тирадой.

— Нет, ты посмотри на этого усатого упыря! — ныл Лука, раскачиваясь на сиденье напротив. — Ротмистр твой вконец озверел. Пятерых остолопов всучил! Да они же только путаться под ногами будут, пыжась от собственной важности.

Я смотрела в окно на проплывающие мимо серые фасады и не перебивала.

— Слушай, Лука, — наконец нарушила я поток его возмущений. — А что это за «смоляные бесы» такие? Ты опять сам им прозвище выдумал, чтобы значимости нагнать? Лука замер, оскорбленно прижав руку к груди, где у приличных людей предполагается сердце.

— Душа моя, как ты могла подумать! Бесы — они и есть бесы, сущности многогранные. Но этих паскудников нужно же как-то классифицировать для твоего пущего понимания нашей братии. Смоляные они и есть. Липкие, смердящие дегтем и пакостные до невозможности. Жили бы в сортире, были бы…

— Ладно, давай без деталей! — Я усмехнулась, заметив одну деталь, которая давно не давала мне покоя. — Знаешь, я тут подумала... Ты ведь раньше изъяснялся исключительно высоким штилем. Поэзия, метафоры, философские размышления о вечном. А теперь кроешь матом, как портовый сапожник. Что с тобой стало?

Бес тяжело вздохнул, и его контуры слегка размылись, словно от усталости.

— Ох, Анна... Каких, к черту, высоких штилей ты от меня ждешь? У меня никаких душевных сил не осталось на куртуазность. Особенно после того, как приходится столько времени торчать подле этого поганого белошвея. Этот портной своими ритуалами из меня все соки тянет. Там такая концентрация мерзости, что никакой пиетет не спасет, только крепкое матерное слово.

Мы подъехали к верфи. Запах йода, гниющего дерева и кипящей смолы ударил в нос, едва я ступила на мостовую. Моя «охрана» уже выстроилась клином, всем своим видом показывая рабочим, кто здесь власть. Найти источник неприятностей оказалось несложно — из самого дальнего дока, где стоял остов недостроенного фрегата, доносился отборный мат грузчиков.

— Анна Львовна, — произнес один из моих подчиненных с тем невыносимым покровительственным тоном, от которого у меня обычно начинает дергаться глаз. — Прошу вас держаться за нашими спинами. Место опасное, рабочие озлоблены, а чертовщина, о которой докладывал ротмистр, может проявить себя в любой момент. Мы обеспечим периметр.

Лука, стоящий рядом со мной и невидимый для всех остальных, издал звук, подозрительно похожий на рвотный позыв.

— Взгляните на этого напудренного индюка, — прошипел он мне в самое ухо. — Периметр он обеспечит! Да если эта смоляная паскуда решит вылезти, он его этим самым периметром и подтереться заставит. Ей-богу, Анна, дозволь мне шепнуть ему на ушко пару ласковых, чтоб у него штаны в гармошку собрались от ужаса?

— Угомонись, — едва слышно шепнула я, поправляя шляпку. — Они — наша проходка. Без этих «индюков» нас бы дальше сторожки не пустили. Мы прошли вглубь верфи, мимо огромных скелетов строящихся судов. Рабочие провожали нас хмурыми, но заинтересованными взглядами.

Воздух здесь был наэлектризован страхом. Глеб Иваныч не преувеличивал: на верфи творилось неладное. За последнюю неделю — три несчастных случая: один сорвался в чан с кипящей смолой, двое других попали под сорвавшиеся балки. Но люди шептались не о технике безопасности, а о «черных тенях», которые прыгают по канатам.

— Где он? — спросила я Луку, когда мы подошли к самому большому эллингу, где воздух казался особенно тяжелым. Лука вдруг перестал паясничать. Он принюхался, вытянув свою длинную шею. Его глаза на мгновение вспыхнули желтым пламенем.

— Чую, сударыня. Смердит так, будто сто чертей разом в дегте утопли. Он там, наверху, — бес указал когтистым пальцем на переплетение лесов под самым потолком. — Затаился, сволочь подколодная. Сидит, выжидает, когда кто-нибудь зазевается, чтоб толкнуть под ребро. А видеть – его никто не видит!

Для жандармов и рабочих там не было ничего, кроме теней и пыли. Но я, настроив зрение «внутрь», увидела это. На толстом канате, свисающем с балки, колыхалось нечто бесформенное, иссиня-черное, похожее на огромный сгусток живого мазута. Оно медленно перетекало с места на место, оставляя на дереве маслянистый, дымящийся след.

— Так, господа, — обратилась я к своим сопровождающим, которые в этот момент пытались выглядеть максимально грозно, пристально разглядывая пустые ящики. — Мне нужно, чтобы вы освободили помещение. Все. И рабочих уведите. Поручик удивленно вскинул брови:

— Помилуйте, Анна Львовна! Как можно? Оставить даму одну в таком вертепе? Глеб Иваныч нам головы снимет, ежели с вами что приключится.

— Глеб Иваныч снимет с вас головы, если я не выполню работу из-за того, что вы путаетесь под ногами, — отрезала я. — Вы ведь мастера своего дела, не так ли? Вот и обеспечьте мне полное отсутствие свидетелей в радиусе пятидесяти саженей. Это приказ. Поворчав для приличия и обменявшись многозначительными взглядами, жандармы начали вытеснять немногих оставшихся рабочих из эллинга.

Когда тяжелые ворота со скрипом закрылись, оставив нас в полумраке, освещаемом лишь узкими полосками света из щелей в крыше, я вздохнула с облегчением.

— Ну что, рыцарь печального образа, — обратилась я к пустоте, зная, что Лука слышит. — Как мы будем выманивать эту липкую гадость? Она явно не собирается спускаться на чашку кофе.

Лука материализовался на верстаке, приняв позу мыслителя.

— Изволь видеть, Анна, сия тварь — суть порождение нечистоты и застоя. Она на страх падкая, на гниль душевную. Но есть у них, у смоляных, одна слабость... страсть к горячему. Они ведь из жара и тьмы сотканы. Ежели мы ей «вкусненького» предложим, она сама в руки прыгнет.

— Вкусненького? — я приподняла бровь. — У меня в сумке только из горячего только нож. Не думаю, что он оценит.

— Тьфу на твой нож, видел я эту твою точилку для карандашей! — Лука спрыгнул на пол. — Нам нужен живой огонь, но не простой, а сдобренный каплей твоей крови. Ты у нас дама непростая, в тебе сила родовая клокочет, для них это как варенье для мух. Только осторожней будь, Анна. Ежели эта пакость на тебя прыгнет — не отмоешься до конца дней, так и будешь пахнуть как старая калоша.

Я достала из саквояжа хоть и небольшой, но достаточно острый нож. Осмотрелась и нашла плошку из-под свечи. Бросила в нее немного опилок с верстака и подпалила. Те весело защелкали, а когда добавила стружки, то и вовсе, дружно загорели. Пламя заплясало, отражаясь в моих глазах. Затем, привычным движением кольнула палец и уронила одну-единственную каплю крови в огонь. Пламя на мгновение вспыхнуло ярко-зеленым, и по эллингу разнесся странный, приторно-сладкий аромат, перебивающий запах дегтя. Я впервые использовала этот странный обряд, и была поражена, что запах такой сильный.

Наверху, на балках, началось шевеление. Смоляной бес заерзал. Его бесформенное тело начало вытягиваться, принимая очертания, чего-то отдаленно напоминающего тощую обезьяну с непомерно длинными лапами. Он издал звук, похожий на шипение кипящего масла.

— Идет, идет, родимый! — азартно прошептал Лука, прячась за моей спиной. — Смотри, как потек, паскудник! Сейчас прицелится и сиганет. Ты Узду-то приготовь, не спи!

Я нащупала под юбкой артефакт. И я теперь прекрасно чувствовала, как Узда вибрирует, предвкушая охоту. Бес сверху медленно перетекал по балке, становясь всё тяжелее и плотнее. Он уже не просто висел, он готовился к прыжку. Его «морда» — если это можно было так назвать — обратилась в мою сторону. Я видела, как в этой черной массе открываются два красных, тлеющих угля.

— Давай, прыгай, образина недоделанная! — подбадривал его Лука. — Тут тебя ждет такая любезность, что вовек не забудешь!

И он прыгнул. Черная клякса сорвалась с десятиметровой высоты, стремительно увеличиваясь в размерах. В полете бес раскинул свои липкие конечности, собираясь накрыть меня целиком, как живое погребальное покрывало. Я не шелохнулась.

Когда до столкновения оставалось не больше секунды, я резко пнула в него своим «орудием».

— Взять! — выдохнула я. Из артефакта вырвались тонкие, светящиеся нити, похожие на раскаленную проволоку. Они со свистом рассекли воздух, переплетаясь в сложную сеть. Смоляной бес, не успев затормозить, на полном ходу влетел в эту магическую ловушку. Раздался яростный визг, от которого заложило уши. Черная масса забилась в путах, брызгая во все стороны вонючей, липкой субстанцией. Каждая нить Узды впивалась в его тело, прижигая смолу.

— Держи его, Анна! Держи крепче! — вопил Лука, прыгая от восторга. — Ах, как шкварчит, душа радуется! Будет знать, как на казенных верфях дебоширить, сукин ты сын! Ежели бесовская натура в тебе, так соблюдай чин, выгляди хоть наподобие человека, а то вечно, превратятся в какую-нибудь гадость, что сам Сатана бы опплевался!

Я сжала кулак, и нити Узды начали стягиваться, превращая огромного беса в плотный, скулящий комок размером с арбуз. Он еще пытался выпустить какие-то ложноножки, хвататься за пол, но Узда была неумолима. Через минуту всё было кончено. На полу, скованный светящейся сетью, лежал дрожащий сгусток тьмы, который теперь выглядел скорее жалко, чем угрожающе. Я вытерла пот со лба и убрала артефакт. Бес вспыхнул и сгорел в пару минут.

— Ну что, «смоляной», допрыгался? — я решила, что больше не буду смеяться над именами, которые им дает Лука.

— Видала, Анна? — Лука обернулся ко мне с сияющей физиономией. — Можем ведь, когда захотим! Сия процедура была исполнена с изяществом необычайным, хотя и не без некоторого... кхм... нарушения эстетики помещения. Посмотри, во что он пол превратил, говнюк этакий.

Я огляделась. Пол вокруг был заляпан черными пятнами, которые постепенно переставали дымиться.

— Ладно, Лука, нам еще с жандармами объясняться. Я подошла к дверям эллинга и распахнула их. Солнечный свет ворвался внутрь, заставив меня зажмуриться. На пороге стоял мой «периметр» во главе с поручиком.

— Ну что? — с надеждой и некоторым опасением спросил он, заглядывая мне за спину. — Мы слышали крики... и запах... Но все три часа даже на шаг не отступили…

Я невозмутимо поправила перчатки.

— Всё в порядке, поручик. Это были технические газы и... особенность методики. Объект нейтрализован. Можете доложить Глебу Иванычу, что верфь чиста. Только велите рабочим здесь всё хорошенько вымыть щелочью. Очень хорошенько.

Поручик посмотрел на черные пятна на полу, потом на меня, потом снова на пятна. В его глазах на мгновение мелькнул проблеск понимания того, что он абсолютно ничего не понимает.

— Слушаюсь, Анна Львовна, — пробормотал он, отдавая честь. — Экипаж ждет.

Мы шли к выходу, и я чувствовала, как Лука, снова невидимый, семенит рядом, довольно насвистывая какой-то непристойный мотивчик. Моя профессиональная деятельность, о сути, только-только начиналась, а у меня уже было стойкое ощущение, что это только верхушка айсберга под названием «петербургская бесовщина».

— А чего это он сказал про три часа? — спросила я Луку.

— Ты до этого не замечала, что время с бесами проходит очень быстро? — хмыкнув, ответил мой личный бес.

— Нет, мы же не замираем!

— Мы – нет, а вот время вокруг нас просто пролетает с бешенной скоростью. Думал, вам это полагается знать, — Лука сел в экипаж и посмотрел на меня как-то слишком внимательно. И я на секунду почувствовала себя несмышленышем и первоклашкой.