Глава 39

Дома снова пахло жареным. И это был не аппетитный аромат Степанидиных пирогов, а едкий дым словесной перепалки, доносившийся из недр кухни. Я медленно сняла шляпку, бросила перчатки на комод и прислушалась.

— ... Да я тебе, шельма, столько раз говорила, руки после улицы мыть! — надрывалась Степанида, и в её голосе слышались нотки едва сдерживаемого бешенства. — А ты что? Прямо с улицы за стол, яйца воровать! Совсем совесть потеряла?!

Ответом ей был звонкий, дерзкий девичий голос Катерины:

— Я не воровать, а пробовать! Надо же знать, что людям предлагать станете! Вдруг там отрава, а вы Анну Львовну ею кормить хотите! Чтоб… ну, не знаю… насолить ей!

Я невольно улыбнулась. Девчонка вовсе не нуждалась в моей защите. Она превосходно парировала Степаниде, заставляя ту задыхаться от возмущения. Я даже почувствовала легкую гордость и немного зависти к такой несокрушимой девичьей самоуверенности. Впрочем, стоило мне показаться на пороге кухни, вся бравада Катерины улетучилась, и Степанида тут же переключилась на меня, с крокодильими слезами жалуясь на «эту несносную поганку».

— Катя, — сказала я, стараясь придать голосу максимально строгие нотки, — убавь пыл. Степанида хоть и сварливая, но готовит прекрасно. И не стоит её настолько доставать.

Мы обедали, кажется, целый час. Я и представить себе не могла, что в меня поместится столько еды – после инцидента на верфи я была голодна, как волк. Пока пояс на моей талии угрожающе холодил, а голова кружилась от тяжести, я жевала и жевала, наслаждаясь каждым кусочком. Кухарка глазам своим не верила в то количество еды, которое исчезает в моем довольно изящном организме. А с другой стороны – она нарадоваться не могла моему аппетиту, правда, уже второй раз вспомнила о травке, которая выводит, как она выразилась: «тощих змей из чрева».

Лука хохотал, как блаженный от ее метафор, чем подзуживал Катерину, да и меня, посмеяться от души.

После обеда Степанида, к моей великой радости, ушла, и я, предвкушая хоть пару часов тишины и покоя, направилась в гостиную, чтобы прилечь. Моё предвкушение мгновенно развеялось, стоило мне услышать оттуда доносящийся спор. На этот раз между Катериной и Лукой. Кажется, они делили спальню – или что-то около того.

Я решила, что всё уляжется само собой, но, когда послышался звук бьющегося стекла, а затем Катерина разразилась громким, надсадным чихом, вся моя дремлющая усталость разом уступила место гневу. Я встала, и походкой взбешенной фурии направилась в гостиную. Катерина чихала, точно тот самый жандарм, на которого Лука утром дохнул, а сам бес, с видом абсолютного победителя, возлежал на диване, закинув ногу на ногу. Его ладонь лениво помахивала, будто в руках он держал дирижёрскую палочку.

— Встать! — рявкнула я, и мой голос, должно быть, зазвенел, как разбитое стекло. — Сейчас же! И немедленно «расколдуй» девчонку!

Катя от страха тут же перестала чихать, но ярость во мне уже набрала обороты. Я орала так, что, наверное, звенели окна во всей округе.

— Какого черта ты творишь?! Развлекаешься?! Я тебе что, зоопарк, чтобы над людьми ставить свои дьявольские эксперименты?! — В пылу праведного гнева я вдруг вспомнила про утренний инцидент с чихающим жандармом. — А ну-ка, объясни мне! — приказала я, приблизившись к Луке так близко, что он, кажется, поёжился. — Как ты это делаешь? И чтобы больше я такого не видела! Никогда!

Бес, как выяснилось, при всей своей внешней браваде, был весьма смущен. Он как-то помялся, переступил с ноги на ногу, словно школьник, которого поймали на проделке.

— Ну... как «делаю», сударыня... — залепетал он, избегая моего взгляда. — Я же так, баловство... Мелочь...

Оказалось, что даже самый мелкий бес может наслать на человека легкое недомогание. Что-то вроде простуды, а то и аллергии. Человек несколько часов, а может, и пару дней, чувствует себя разбитым, слабым, больным. И пока он пребывает в этом состоянии, бес потихоньку подпитывается его хворью, словно некий энергетический вампир.

Я собиралась продолжить свой гневный спич, но Катерина вдруг оборвала меня. По глазам девчонки я поняла, что она жалеет Луку.

Бесу стало стыдно. Он, к моему полнейшему изумлению, встал с дивана, подошёл к Катерине и... обнял её. Обнял! Впервые за всё время нашего знакомства эта чертова собака проявила истинно, по-человечески, искреннюю эмоцию. Мы с Катей замерли, наблюдая за этим невиданным зрелищем.

И как только я снова прилегла и начала дремать, в дверь настойчиво постучали. Лука тут же разразился своими любимыми проклятьями, Катерина, полная энергии, побежала открывать и уже было начала отчитывать пришедшего, но я услышала голос Алексея и поторопилась встать.

Мы прошли с ним в гостиную. Мужчина озирался, даже немного робея, будто боясь что-то задеть. Моё жилище, и правда, было слишком пафосным для скромного поручика. Я попросила Катерину сделать кофе. Лука, незаметный для Алексея, наблюдал за нами, подначивая поручика колкими шуточками. Благо, тот его не слышал.

— Я смог поговорить с другими, не со всеми, конечно, Анна, с тремя родителями наших жертв смог, — начал Алексей, когда Катерина принесла кофе и удалилась. Он выглядел уставшим, но в его глазах горел огонек надежды. — В общем, вы оказались правы. Перед тем, как слечь, все они приболели. Будто простыли...

— Значит, простыли? — переспросила я, и мой взгляд скользнул к Луке.

— Да, — кивнул Алексей, — чихали, кашляли, хотя обошлось без жара. А вот через день-другой сваливались без сил. Я снова посмотрела на Луку.

Тот стоял, неподвижный, и только часто-часто моргал, словно внезапно ослеплённый ярким светом. Его обычная бесшабашность куда-то испарилась. Он поймал мой взгляд и медленно, почти незаметно, покачал головой. Это было его подтверждение. Мои подозрения сгущались в неприятные мысли.

Когда за Алексеем закрылась тяжелая дубовая дверь, в гостиной воцарилась та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после ухода человека, принесшего дурные вести. Воздух в комнате казался застоявшимся.

Я медленно вернулась в гостиную. Мой взгляд упал на диван, обитый тяжелым изумрудным бархатом. Там, среди расшитых подушек, медленно проступал силуэт. Лука становился почти прозрачным — верный признак того, что он либо крайне взволнован, либо пытается стать частью интерьера, чтобы избежать неприятного разговора. Его контуры мерцали, как марево над раскаленной мостовой, а сквозь его «камзол» можно было разглядеть рисунок обоев на стене.

Я села на диван напротив, сложила руки на коленях и уставилась на него долгим, тяжелым взглядом. Тем самым, которым патологоанатом смотрит на секционный стол, когда понимает, что причина смерти была вовсе не в том, что указано в сопроводительной записке.

— Это не я, моя госпожа! — вдруг выпалил бес, не дожидаясь вопроса. Он материализовался окончательно, обретая плотность и цвет. — Вот те крест, не я!

Он с такой неистовой силой прижал ладонь к груди, как будто действительно носил там распятие. Движение было настолько естественным, натренированным веками наблюдения за человеческим лицемерием, что на мгновение я почти поверила в его набожность. Но только на мгновение.

— Ясное дело, не ты, — холодно отозвалась я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально уверенно. — Неужели ты думаешь, что я бы этого не узнала? Я твоя хозяйка, Лука. Твои мысли для меня — как открытая книга, даже если страницы в ней изрядно заляпаны сажей.

Я блефовала. Нагло, по-крупному, вытягивая из него информацию его же собственными методами. На самом деле, я лишь начинала нащупывать границы нашей связи, но Лука, при всей своей древности, обладал одной чисто человеческой слабостью — он был чертовски самолюбив и легко велся на лесть или угрозу своей уникальности.

— Да, мог быть бес! — не унимался он, вскакивая с дивана и начиная мерить комнату шагами. — Мог быть какой-нибудь мелкий пакостник, из тех, что по подворотням блох собирают. Мог их всех вот эдак, как и я сегодня того жандарма, подтолкнуть к легкому недомоганию. Ну, чихнули разок, ну, глаза заслезились… Это же милое дело! Человек слабеет, воля его капает по капле, а мы тут как тут, с ложечкой. Но потом-то... оно проходит! Чихнул — и забыл.

Я молчала, и в голове моей медленно, со скрипом, проворачивались шестеренки. Только сейчас я по-настоящему осознала, почему меня так кольнул этот утренний эпизод в управлении. Чих жандарма, его внезапная слабость, которую Лука вызвал одним коротким выдохом... Мать Ольги, одной из тех несчастных девочек, тоже упоминала «странную простуду». Сначала легкий насморк, кашель, а потом — темнота.

— Значит, бес мог всех этих детей «заразить» чиханием, — проговорила я вслух, скорее для себя, чем для него.

— И что дальше? — Лука замер посреди комнаты, картинно изогнув бровь. — Бес не мог наслать на них эту хворь, в которой они сейчас. Чтобы так выпить человека, до самого донышка, чтобы он впал в беспамятство и начал таять, как свечка на ветру — для этого нужно столько сил, госпожа, что вы бы почуяли его за версту! Такой сильный дух в пределах города фонил бы так, что у всех собак в Петербурге шерсть дыбом встала бы. А я? Я бы его за версту унюхал! Паленой серой несло бы на весь Невский. Нет таких бесов в Петербурге, которые могут незаметно превратить ребенка в живую мумию.

Он подошел ближе и заглянул мне в глаза, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на искреннее беспокойство.

— Ты же не думаешь, что этим я занимался? Пока ты спала или книжки свои умные читала?

— Кто тебя знает, Лука, — вздохнула я, чувствуя, как наваливается усталость. — Ты в последнее время сам не свой. То высокопарные речи толкаешь, то ругаешься как последний извозчик на Сенной. Где гарантия, что ты не нашел себе новый «источник питания»?

Лука обиженно надулся, став похожим на нахохлившуюся ворону. Я заметила, что Катерина, всё это время тихо сидевшая в углу на маленьком пуфике, смотрит на нас во все глаза. Её рыжие волосы выбились из-под чепчика, а пальцы нервно терли край передника.

Катенька, — мягко позвала я, — сходи-ка ты в лавку за молоком. Да посмотри, чтобы свежее было, утреннего удоя. И сушек возьми, тех, что с маком, к вечернему чаю.

Девочка заметно расстроилась. Ей явно хотелось остаться и понять, что за драма разыгрывается в кабинете её новой хозяйки. Но дисциплина, вбитая годами суровой жизни, взяла верх. Она медленно поднялась, поправила платье и направилась к выходу. У самого порога она замерла, словно что-то вспомнив. Обернулась, и в её глазах мелькнула тень сомнения.

— Барышня... Степанида велела передать, когда вы вернетесь... что деньги заканчиваются у неё. На провизию, говорит, едва до завтрашнего утра хватит. Рынок нынче дорог, а мука и вовсе в цене подскочила.

Я невольно поморщилась. Бытовые проблемы врывались в моё мистическое расследование с грацией пьяного медведя. Финансы... Мой «пафосный», как я иногда его называла, образ жизни требовал немалых вложений, а жалованье стражницы теперь уходило туда – же – на поддержание моего внешнего вида и внутреннего содержания в виде мясных блюд.

— Пора за ними сходить, — голос Луки изменился мгновенно. Из обиженного призрака он превратился в азартного игрока. Он довольно потянулся, его пальцы сладко хрустнули. Улыбка на его лице стала масляной, липкой, как патока. В глазах заплясали те самые искры, которые я видела у него только в моменты, когда пахло либо крупной наживой, либо изощренной авантюрой.

— Деньги — это кровь этого города, Анна Львовна, — промурлыкал он, подплывая к окну и глядя на серые крыши Петербурга. — И я знаю, где эта кровь пульсирует особенно сильно. Вы ведь не думали, что мы будем жить на одни лишь ваши скудные гонорары? У меня есть пара идей... Весьма, знаете ли, прибыльных. И, что немаловажно, совершенно бескровных. Ну, почти.

Я посмотрела на него, понимая, что вечер обещает быть долгим. Катерина уже скрылась за дверью, а Лука, кажется, уже вовсю планировал наш следующий визит — и что-то мне подсказывало, что это случится уже сегодня.

— Рассказывай, — приказала я, откидываясь на спинку дивана. — Только без твоих обычных витиеватых предисловий про «силы бездны» и «справедливое распределение благ». Четко и по делу. Откуда мы возьмем деньги, чтобы Степанида не начала варить нам суп из топора?

Лука обернулся, его лицо горело предвкушением.

— О, госпожа... вы когда-нибудь слышали о закрытых клубах на Васильевском? Там, где господа с очень большими кошельками и очень маленькой совестью пытаются вызвать духов, чтобы узнать курс акций на Лондонской бирже? Они жаждут чуда. А мы... мы им это чудо организуем. В лучшем виде.

Я закрыла глаза. Моральный облик моей новой жизни стремительно катился в бездну, но, глядя на пустой кошелек, лежащий на бюро, я понимала: выбора у меня не так уж много. Книга из Предела сама себя не найдет, а голодный бес — это гораздо опаснее, чем бес сытый и довольный.

— Мы не будем обманывать людей, Лука, — устало произнесла я.

— Обманывать? Что вы! — бес возмущенно всплеснул руками. — Мы лишь окажем высококвалифицированную консультационную услугу. Спецэффекты включены в стоимость.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

— Хорошо. Но если ты заставишь кого-нибудь из этих господ чихать до потери сознания — я лично выпишу тебе рецепт на касторку. И поверь, я найду способ заставить тебя её выпить.

Лука хохотнул — сухо, как хрустят осенние листья под ногами, и растворился в воздухе, оставив после себя лишь предчувствие грядущих перемен. День клонился к закату, а Петербург за окном медленно погружался в свои привычные, порочные сумерки.

Глава моей странной жизни только начиналась. Я встала и подошла к зеркалу. Из него на меня смотрела женщина с холодными глазами и душой, постепенно привыкающей к соседству с тьмой. Я поправила воротничок своего строгого платья. Нам нужны были деньги, нам нужны были ответы, и, видит Бог, я была готова достать их хоть из-под земли, хоть из самого Предела.

В коридоре послышались шаги вернувшейся Катерины. Она несла молоко, сушки и… что-то, похожее, на радость, в мою жизнь. Я же знала: прежде чем наступит рассвет, нам придется еще глубже погрузиться во тьму.

Лука снова возник за моим плечом, отражаясь в зеркале лишь едва заметным пятном.

— И не забудьте, Аннушка, — прошептал он. — У Катерины дар. Она видит то, что мы прячем. Может, пришло время научить её не только смотреть, но и понимать? Сегодня я понял, что в лице этой девочки мы можем получить, не такого, как я, само собой, но помощника!

— Сначала ужин, Лука, — сказала я, отворачиваясь от зеркала. — А потом — твои «закрытые клубы». Если мы собираемся грабить богатых бездельников, нам нужно быть в отличной форме. Утром мы едем в больницу. Мне кажется, мы упускаем что-то очень важное!