Глава 7

Утро в Петербурге выдалось на редкость колючим. Один из тех дней, когда город словно пытается выжить тебя со своих улиц: туман липнет к лицу, а ветер с Невы норовит забраться под самое добротное сукно.

Я шла по набережной, чувствуя в ридикюле приятную, но тревожную тяжесть серебряной шкатулки. Внутри неё, запертый между иконами и заговорённым бархатом, бесновался мелкий паразит, которого мы вчера так удачно извлекли из несчастного чиновника. Отчет я заполнила утром наскоро, и совсем не по форме рапорта, как нас учили. Вечер, проведенный в ресторане с Лукой, закончился почти утром, и перепела с шампанским не стали единственным его украшением.

Сейчас я думала о том, о чем стоило подумать вчера еще до второй бутылки игристого: официант, пребывающий в шоке от количества снеди, принесенной им к моему столу, скорее всего, сегодня с самого утра рассказывал друзьям о вдове, съевшей не менее трех перепелов, одного фазана и пять профитролей, размером с кулак. О количестве выпитого я даже вспомнить боюсь – Лука пил, как пожарная лошадь.

Сейчас же, мой бес, в совершенно прекрасном расположении духа, невидимый для прохожих, кружил вокруг меня, как перекормленный ворон.

— Анюта, ну признай, я был великолепен! — зудел он мне прямо в ухо. — Как я его подсек? Как он дернулся, когда понял, что колье — это не подарок судьбы, а высоковольтный капкан? Правильно ведь я повторил? «Вы-со-ко-вольт-ный»! Прекрасное новое слово, Анна. Спасибо тебе за него. А запах? Ты чувствовала, как пахнет жареный бес? Напоминает старые сапоги, брошенные в камин. Клянусь, я заслужил хотя бы фунт трюфелей. Или хотя бы не жить в этой конуре, где из щелей дует так, что ноги по утрам сводит судорогой. Дворник либо топит свою дворницкую так, что, вспотев, аки крестьянин на пахоте, воняет похуже любого из наших, либо выстудит ее до температуры смертницкой. Никакой тебе золотой середины!

— Лука, угомонись, ноги у тебя не мерзнут. А спать в моей квартире ты не будешь никогда! — тихо ответила я, едва шевеля губами. — Ты подождешь меня в парке. У меня к ротмистру есть разговор, который тебе слышать совершенно не обязательно.

— Опять секреты? — Он картинно обиделся и кувыркнулся в воздухе. — Я, можно сказать, жизнь за тебя кладу, в морды мерзким чинушам вцепляюсь, а она меня — за дверь! Это дискриминация по видовому признаку, вот что это такое.

Мы подошли к тяжелым дверям Управления жандармерии. К нему вела красивая аллея, где сейчас гуляла молодежь. Мой руководитель занимал должность вполне банальную, но за ней скрывалось его основное, главное дело. Я остановилась и строго посмотрела в пустоту, где, как я знала, болтался мой бес.

— Жди меня в сквере на скамье. И не вздумай пугать голубей или подглядывать в окна. Это приказ, Лука. Он что-то пробурчал про «неблагодарных смертных», но послушно спикировал в сторону ближайших деревьев.

Я проследила, как Лука, приняв облик серой дымки, примостился на спинке скамьи прямо над плечом молодого офицера. Юноша, лет двадцати двух, в расстегнутой шинели, с лихорадочным блеском в глазах, в десятый раз перечитывал измятый листок бумаги.

— «Мой милый Алеша, обстоятельства сильнее нас...» — вслух прочитал Лука, принюхиваясь к запаху дешевых духов, исходящему от письма. — Фу, какая пошлость. Алеша, дружок, она же тебе врет. У неё почерк человека, который спит и видит, как бы выскочить замуж за лабазника с тугим кошельком. А ты тут сидишь, сопли на кулак наматываешь. Жизнь, юноша — это не гербарий из засохших чувств, это скотобойня. Либо ты ешь, либо тебя.

Я грустно улыбнулась. Офицер, конечно, его не слышал. Он лишь тяжело вздохнул и уставился на серые воды фонтана. Лука раздраженно дернул щекой.

— Посмотрел бы ты на меня, — продолжал бес. — Я вот существую без диеты и выходных, служу одной заносчивой девице с замашками инквизитора, и ничего, не жалуюсь. А у тебя — и мундир приличный, и зубы все на месте. Эх, мне бы твои возможности, я бы этот Петербург на уши поставил за одну ночь...

Этот бес знал, что я его слышу, да и говорил он это явно для меня. Выдохнув, я прошла медленно мимо них и дернула тяжелую дверь.

В здании пахло воском, казенным табаком и какой-то особенной, архивной тишиной. Глеб Иваныч ждал меня в своем кабинете. Это был человек старой закалки: сухой, как вобла, высокий, с глазами цвета невского льда, седой, хотя имел достаточно роскошную шевелюру.

Когда я вошла, он даже не поднял головы от бумаг, лишь указал пером на стул напротив. Я молча достала шкатулку и поставила её на полированную поверхность стола. Серебро тускло блеснуло в свете газовой лампы.

— Дело закрыто, господин ротмистр, — сказала я. — Объект захвачен. Николай Петрович пришел в себя, хотя, боюсь, головная боль будет мучить его еще неделю. Панфилов наконец взглянул на шкатулку. Его пальцы, унизанные старыми шрамами, осторожно коснулись крышки. Он не открывал её — знал, что ловушка одноразовая и вскрывать её здесь опасно.

— Хорошая работа, Лиходеева, — его голос звучал глухо. — Чисто сработали.

— Что с ним будет? — я кивнула на шкатулку. — С тем, кто внутри. Ротмистр устало потер переносицу. Выглядел он сегодня совсем не так, как всегда: круги под глазами, рассредоточенный взгляд.

— Через пару дней он уйдет за Предел. Шкатулка устроена так, что внутри создается своего рода вакуум для подобных сущностей. Он просто… растворится, вернется в ту пустоту, из которой пришел. Не беспокойся, мучений не будет. Просто небытие.

Я кивнула, хотя на душе все равно было неспокойно. Несмотря на всю мерзость этих существ, в моменты поимки я чувствовала их животный, почти человеческий страх. Но правила есть правила. Я открыла ридикюль и достала пачку ассигнаций.

— Вот остаток средств. На посещение клуба и «вдовий» наряд ушло меньше, чем предполагалось. Здесь сто четырнадцать рублей. — Спокойно расшифровала я свои расходы.

Панфилов замер. Он явно не ожидал, что я верну деньги. Обычно агенты списывали всё до копейки на «непредвиденные расходы». Он молча взял деньги, пересчитал их с профессиональной скоростью и пододвинул мне ведомость. Я расписалась, чувствуя на себе его странный, изучающий взгляд. Деньги исчезли в недрах массивного сейфа, и тяжелый щелчок замка поставил точку в этой финансовой части.

— Свободна, Анна, — сказал он, снова утыкаясь в бумаги. — Дел на сегодня больше нет. Ступай, отдохни. Ты выглядишь бледнее обычного. Может плохо ешь?

Я встала, но не спешила уходить. Что-то в его позе, в том, как нервно подергивалось его веко, выдавало крайнюю степень беспокойства. Обычно невозмутимый, сейчас он казался натянутой струной. Я заметила, как он старательно, словно невзначай, прикрыл локтем синюю папку с документами, лежавшую с краю стола.

— Вы чем-то обеспокоены, Глеб Иваныч? — мягко спросила я. — У вас такой вид, будто вы ждете известий о конце света.

Он резко вскинул голову, и на мгновение я увидела в его глазах кроме беспокойства… неприкрытый страх. Но маска поменялась мгновенно – человек умел владеть своим лицом.

— Тебе показалось, Анна. Просто мигрень. Иди.

Я поклонилась и вышла, но предчувствие чего-то, с чем я возможно не справлюсь когда-нибудь уже шевелилось где-то под ложечкой. Панфилов никогда не прятал документы от своих. Никогда. Но кроме наших, с грифом «Секретно» он вел обычные полицейские дела, в которых не фигурировала нечисть, не требовалось применять дара, а нужны были только опытные следователи.

Когда я вышла в сквер, сразу увидела Луку. Он сидел на скамье в своем человеческом обличье и продолжал «диалог». Молодой мужчина даже не поменял позы: сгорбившись, и в сотый раз перечитывая смятое письмо, он кидал невидящий ничего взгляд на канал. Глаза его были пусты.

— Слушай меня, парень, — вещал Лука, закинув ногу на ногу. — Жизнь — это вообще крайне несовершенная штука. Сегодня она пишет тебе, что любит, а завтра выходит замуж за торговца колбасой, потому что у него лавка в Гостином дворе и нет прыщей. Это закон природы! Брось ты это письмо в Мойку, пойдем лучше... а, точно, ты же меня не слышишь. А жаль, я бы научил тебя, как обыграть этого колбасника в штосс.

Я подошла вплотную и коснулась плеча Луки. Он вздрогнул и мгновенно принял невидимую форму, растворившись в воздухе. Офицер лишь поежился, словно от внезапного сквозняка.

— Нафилософствовался? — спросила я, глядя в пустоту.

— Да скучно тут у вас, — проворчал он уже у моего уха. — Все страдают, все плачут. Никакого полета фантазии. Ну что, идем кушать фазана?

— Фазан подождет, — я посмотрела на молодого офицера, который, кажется, и вовсе не заметил меня, потом резко повернулась к зданию жандармерии. — Лука, у меня для тебя есть работа. Настоящая.

— Опять? — он страдальчески вздохнул. — Я же только что спас человечество от вони! А сейчас пытаюсь отговорить этого парнишку от дурных мыслей…

— Слушай внимательно. Поднимись обратно. Кабинет ротмистра, второй этаж. Ну, ты знаешь где и что. Он сейчас там один. На столе, прямо под его правым локтем, лежит синяя папка. Мне нужно знать, что в ней. Каждое слово, Лука. Особенно те, что он пытается спрятать.

Бес молчал. Я почувствовала, как изменилось его настроение — из шутливого оно стало холодным и сосредоточенным.

— Ты уверена, Анюта? — серьезно спросил он. — Лезть в бумаги твоего начальства — это пахнет не просто выговором. Это пахнет Сибирью.

— Уверена. Он напуган, Лука. А если напуган такой человек, как Панфилов, значит, нам всем грозит нечто похуже Сибири. Иди. Я жду тебя за углом, в кондитерской «Вольф и Беранже». А тебя в Сибирь скорее отправлю я, потому что не допущу, чтобы кто-то другой расквитался с моим личным помощником, выпившим у меня уже столько крови, что хватило бы еще на пару человек.

Бес не заставил себя ждать. Он сорвался с места черной тенью, а я замерла, глядя на все того же мужчину, пустыми глазами смотрящего в одну точку. В голове крутилась только одна мысль: что же такого может быть в этой папке, если ее содержание пугает Панфилова, как бойцовская собака с окровавленной пастью может напугать девчонку? А лицо у ротмистра было именно таким!