Глава 8

Я присела на соседнюю свободную скамью, стараясь не привлекать внимания, и открыла ридикюль, делая вид, что ищу платок. Но на самом деле я смотрела на молодого человека глазами профессионала, который слишком много времени провел в анатомическом театре.

Мужчине было едва ли двадцать пять. Красивое, тонкое лицо с той особой бледностью, которую в свете называют «благородной», а врачи — признаком глубокого истощения. Глаза, то ли голубые, то ли зеленые, в этом сером питерском свете совершенно не читались точно.

Его пальцы, сжимавшие измятый лист письма, мелко дрожали. Он не просто читал — он впивался глазами в строчки, будто искал в них приговор или прощение. Внезапно воздух вокруг нас словно замер. По затылку пробежал знакомый ледяной сквозняк, от которого волосы на шее встали дыбом. Пространство на мгновение подернулось маревом, и я почувствовала этот запах — тяжелый, металлический, отдающий серой и старым подвалом.

Я замерла, инстинктивно сжав пальцы на ручке ридикюля. Неужели я ошиблась? Неужели за этим юношей уже пришел кто-то из Бездны, почуяв его слабость и отчаяние? Тень за его спиной показалась мне слишком длинной, слишком живой...

Но через секунду я выдохнула. Ощущение было острым, но поверхностным. Это не был живой бес. Это был «шлейф». Лука сидел здесь совсем недавно, изводя бедного парня своими нравоучениями о несовершенстве жизни, и его энергия пропитала даже старые доски скамьи. Это был всего лишь едкий озоновый след моего собственного демона, который он оставляет повсюду, как отпечатки пальцев.

Я посмотрела на Алексея. Он выглядел так, будто еще один порыв ветра — и он просто рассыплется в прах. Игнорировать такое состояние я не могла — профессиональная привычка спасать то, что еще можно спасти, всегда была сильнее осторожности.

— В Петербурге письма редко приносят добрые вести в такую погоду, — негромко произнесла я, обращаясь скорее к небу, чем к нему.

Офицер вздрогнул и повернул голову. Его взгляд, блуждающий и туманный, медленно сфокусировался на мне. Он посмотрел на меня так, будто я была привидением, вышедшим из тумана.

— Простите? — голос мужчины звучал сухо и надтреснуто, как старый пергамент. Ох уж эти низкие, бархатные мужские голоса, от которых мурашки бегут по спине. Редко в набор к такой внешности дают еще и голос, но этому экземпляру повезло. Но, что-то подсказывает, что он не в курсе.

— Я говорю, почта в нашем городе обладает удивительным талантом выбирать самые мрачные дни для своих откровений, — я слегка повернула голову и мягко улыбнулась ему из-под вуали. — Вы так крепко сжимаете это письмо, поручик, что боюсь, чернила скоро останутся у вас на ладонях.

Он посмотрел на свои руки, будто только что их заметил, и поспешно, неловко спрятал письмо в карман шинели. Его щеки тронул едва заметный, болезненный румянец.

— Виноват, сударыня. Я... я не заметил, как увлекся.

— Увлечение — это когда читают стихи, — заметила я, внимательно изучая его зрачки. Они были расширены, несмотря на дневной свет. — А у вас на лице написано решение, которое вы приняли, и боюсь, оно вам самому не нравится.

Он замер, пораженный моей прямотой. В ином случае он мог бы счесть это дерзостью, но в моем голосе, вероятно, было достаточно того спокойного авторитета, который всегда действовал на людей отрезвляюще.

— Вы очень проницательны, — пробормотал он, опуская голову. — Но иногда решений просто не остается. Есть только... обстоятельства.

— Обстоятельства — это декорации, Алексей, — я намеренно использовала его имя, которое услышала от Луки, надеясь, что он не заметит этой странности в общем замешательстве. — А актер здесь вы. И сцена пока не закончилась.

Он резко вскинул голову, в его глазах промелькнуло изумление, смешанное с испугом.

— Откуда вы... откуда вы знаете, как меня зовут? Мы знакомы?

Я позволила себе легкий, почти беззвучный смешок.

— Город тесен, а моя память на лица — это мое проклятие и дар одновременно. Кажется, я видела вас в обществе... общих знакомых. — Я поднялась со скамьи, поправляя перчатки. Нужно было оставить его в том состоянии, когда любопытство перевесит желание страдать. — Меня зовут Анна. И если вам когда-нибудь покажется, что «обстоятельства» слишком сильно сжимают горло — заходите на чай. Я знаю отличный рецепт от петербургской хандры, и в нем совсем нет лауданума.

Я сделала небольшой шаг в сторону, чувствуя, как он провожает меня взглядом — теперь уже живым, зацепившимся за реальность. И еще раз порадовалась, что не поленилась утром, и оделась с особой тщательностью. Молодой человек, которого утром выбрал то ли от скуки, то ли по какой-то совсем другой причине мой бес, был очень красив.

В этот момент я почувствовала, как рядом материализовался Лука, буквально вибрируя от возбужденности.

— Нет, ты видела? — Лука зашагал рядом, его полупрозрачный силуэт едва заметно мерцал в тени домов. — Столько драмы из-за одного клочка бумаги. Эти смертные так любят купаться в собственных слезах, что я иногда удивляюсь, как вы еще не эволюционировали в жаб.

— Хватит, Лука, — отрезала я, прибавляя шагу. — Что в папке у Панфилова? Бес картинно выждал паузу, поправил лацкан пиджака и произнес с каким-то почти религиозным восторгом, смакуя каждый звук:

— Ма-ни-и-ак.

Я остановилась так резко, что какой-то разносчик газет едва не врезался в мою спину, пробормотав извинения. Я обернулась к Луке и посмотрела на него так, как обычно смотрят на очень запущенную гангрену — с профессиональным интересом и легкой брезгливостью.

— Что ты сказал?

— Ну, «мани-ак»! — повторил он, явно довольный произведенным эффектом. — Новое слово, Анна! Модное! Пахнет порохом, безумием и очень длинными протоколами. Глеб Иваныч прямо так и подумал, когда читал рапорт.

Я проигнорировала его энтузиазм.

— Как они умерли?

Лука замер. Его брови взлетели вверх, исчезая где-то в районе призрачной шевелюры.

— Умерли? Кто умер, душа моя?

— Жертвы твоего «мани-ака», — я раздраженно дернула плечом. — Обычно маньяки оставляют после себя трупы. Это их основная характеристика, если ты не заметил.

— О, — Лука разочарованно сдулся, став похожим на проткнутый пузырь. — Какое занудство. Вечно тебе нужны остывшие тела. Нет, дорогая, в этот раз всё гораздо... эстетичнее. Они живы. Но, судя по всему, ненадолго.

Я снова зашагала, на этот раз медленнее, пытаясь переварить услышанное. — Если они живы, при чем тут вообще маньяк? С каких пор жандармерия расследует случаи ОРВИ или несварения желудка у золотой молодежи?

Мы дошли до дома в молчании. Луку явно разрывало от информации, но он так профессионально делал вид перебитого, и по этой причине обиженного, что я залюбовалась.

Поднявшись к себе, скинула шляпку и первым делом занялась тем, что возвращало мне связь с реальностью. Кофе. В этом времени он был чертовски дорог, пах как запретное удовольствие и стоил, вероятно, как небольшая карета, но это была единственная роскошь, которую я позволяла себе без зазрения совести.

Лука материализовался на кухонном столе, прямо рядом с туркой. Он сидел на столешнице и качал ногами. А еще, был уверен, что я закричу на него, прогоняя со стола.

— Ты пьешь эту жженую грязь с таким лицом, будто это эликсир вечной молодости, — он сморщился. — Хотя, признаю, благодаря моим скромным талантам и твоей... хм... предприимчивости, ты можешь заливаться этой гадостью хоть до Второго Пришествия. Могла бы и «спасибо» сказать.

— Рассказывай детали, — бросила я, вдыхая горький аромат. — Подробно.

— Ну, слушай, — Лука уселся поудобнее, закинув ногу на ногу. — Пока я изображал из себя сквозняк в кабинете, Глеб Иваныч принимал одного господина. Врач, почтенный такой старец, из тех, что лечат только тех, у кого фамилия длиннее списка их грехов. Он буквально орал, Анна. Уверял, что подобных болезней в природе не существует. Твердил, что это отравление, причем планомерное.

— Имена? Возраст? Симптомы? — я сделала глоток, чувствуя, как кофе приятно обжигает горло.

— Пятеро. Юноши и девушки, от шестнадцати до восемнадцати лет. Все из приличных семей. Врачи в один голос ставят «бледную немочь» или запущенную меланхолию. Пациенты просто... гаснут. Перестают есть, почти не двигаются, кожа белая, как твой этот фарфор, — Лука хмыкнул. — Но вот что интересно. Когда добрый доктор вышел, Панфилов закрыл папку и спросил у потолка: «Какого черта этим делом интересуется сам Победоносцев, если здесь нет ни капли серы?»

Я замерла с чашкой в руке. Победоносцев. Обер-прокурор Синода. Человек, который видит заговор в каждом неверно поставленном ударении в молитве. Если он сует нос в дело о «бледной немочи», значит, вопрос не в медицине.

— Ты сказал «ни капли серы»? — уточнила я. — Глеб Иваныч уверен, что нечисть тут ни при чем?

— Настолько уверен, насколько может быть уверен человек, у которого в штате есть я, — саркастично заметил Лука. — Следов магии нет. Следов ритуалов нет. Есть только пять увядающих отроков и один очень напуганный врач.

— Пятеро... — я задумчиво постучала пальцами по столу. — Ты сказал, их пятеро. — Знаешь, что странно, Лука? — я подняла взгляд на беса. — Бледная немочь — это диагноз для ленивых врачей. Им называют всё, что не могут объяснить.

— Ты хочешь в это влезть, да? — Лука подозрительно прищурился. — Опять начнешь вскрывать то, что еще шевелится?

— Мне мало ответов, — я встала и направилась к шкафу за верхней одеждой. — Если Победоносцев ищет здесь мистику и не находит её, значит, он ищет не там. А если Панфилов ищет преступника и не находит улик, значит, он не понимает, на что смотреть.

— И куда мы идем? — вздохнул бес, неохотно растворяясь в воздухе. — Слухи – страшная сила, Лука. Мы пойдем гулять. Забежим в пару мест, где люди много говорят, а потом купим газеты. Не любила я раньше эту шуршащую новостную ленту, но сейчас нам сгодится вообще все.