Глава 15. Дар или проклятье

Раз, два, три… Я проснулась и сначала не поняла, какой сегодня день. Потом вспомнила – недавно была пятница, значит, сейчас выходные. Наконец-то эта сумасшедшая неделя позади!..

Четыре. Кровать казалась шире и непривычно жёсткой. Всё ещё зажмуриваясь, я провела по ней ладонью. Простыня не накрахмалена, это вообще не общажный грубый хлопок, а что-то гладкое, как атласная лента. Глаза открылись. Почти угадала – блестящий тёмный сатин.

Пять. Кирпич на стенах ослепительно белый, а вся мебель и задёрнутые шторы на окнах – чёрные. Как будто я в старом кино, и вместе с тем, это совсем не похоже на прошлое. Интерьер слишком современный – строгий, холодный лофт.

Шесть. Затаившись, я смотрела вверх над собой. Лишь бы не шелохнуться, лишь бы не выдохнуть случайно, чтобы не спугнуть иллюзию. На стене над кроватью висел в стальной рамке большой постер: красный знак Сатурна на чёрном фоне. Рукой я осторожно пошарила вслепую на тумбочке в поисках часов, мобильного телефона или хотя бы откидного календаря. Ничего. Только звякнули какие-то металлические побрякушки и проскользил по матовой столешнице стеклянный подсвечник с наполовину сгоревшей чёрной свечой. Чуть не упал – остановился в сантиметре от края.

Семь. Я повернулась на бок. Горячий клубочек, сжавшийся у моих коленей, недовольно мяукнул и зашевелился. Из-под одеяла вылез длиннолапый чёрный сфинкс и, открыв огромные жёлтые глаза, сонно потянулся. Моя рука растерянно опустилась кошке на голову, я извинительно погладила её между больших ушей.

Восемь. Вместе с лысой желтоглазкой мы осторожно сели на постели, и я осознала, что была совершенно голая – как и она. Босые ноги привычно нащупали тапочки. Чуть дальше на полу валялся лиловый бархатный халат. Соскользнул ночью со спинки кресла, как и всегда.

Стоп! Что значит «как всегда»? Разве я сегодня здесь не впервые?!

Девять. Пульс неестественно редкий. Кислорода не хватало, и сердце билось глухо и тяжёло. Кошка, спрыгнув вниз, просочилась в щёлочку приоткрытой двери, кокетливо вильнула напоследок тонким хвостом и ушла по своим делам. Следом за ней и я затянула потуже пояс на талии и медленно шагнула вперёд. Каждое движение давалось с большим трудом – словно я передвигалась в вязком желе.

Десять. Подойдя к широкому панорамному окну, я раздёрнула гардины. Пейзаж оказался неизвестным, но до тянущей боли знакомым. Дом стоял на скалистом берегу, и окна второго этажа выходили прямо на простирающееся до самого горизонта холодное море. Низкие тяжёлые тучи окрашивали синюю гладь в серый. Тихие волны лизали огромные, отполированные временем валуны.

Одиннадцать. Слева на выступе суши рос сосновый лес. Много-много деревьев тёрлись бок о бок, и лишь одно-единственное «убежало» от них к самому обрыву, к спуску в воду. Непохожее на других, чёрное, с одной стороны совсем ссохшееся, с изогнутым стволом, расколотым молнией напополам, оно словно поплатилось за своё бегство, приняв кару от Перуна.

Двенадцать…

Тринадцать. Я убрала руку с пульса. Сердце и так стучало достаточно громко – я чувствовала его и в горле, и в голове.

Четырнадцать. Дежавю с привкусом горькой грусти всё никак не кончалось. Кажется, сейчас промозглый, ветреный ноябрь. Только какого года?!

Пятнадцать. Вдалеке, в другой комнате, приглушённо зазвонил мой телефон. Я узнала его по мелодии, но тратить время на пустые разговоры не хотелось. Как зачарованная я смотрела в окно, тщетно пытаясь вспомнить нечто очень, очень важное – то, что пока ещё со мной даже не случалось. Пальцы сами собой прижались к холодному стеклу, взгляд упал на мою же руку, и я вздрогнула.

Шестнадцать. На тыльной стороне ладони тонкими чёрными линиями у меня была начерчена круглая татуировка размером с яблоко. Так похожа на ту, которая… Нет, точно такая же, как у…

Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать – сердце, забыв об усталости и гипоксии, застрочило как пулемёт.

– Тебе звонили, – сквозь шум в висках донёсся до меня вязкий как гудрон, глубокий голос. На стекло из-за моей спины легла тяжёлая вытянутая тень. – Собирайся. Марков хочет видеть нас в Москве… Ника? Ты в порядке?

Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять – частил, спотыкаясь, пульс. Нет, чёрт возьми, конечно же я не в порядке! Меньше всего я рассчитывала встретить в моём будущем тебя! А кто такой Марков – я и подавно не хочу знать!

– Мяу! – вместо меня сообщила вьющаяся у его ног кошка, за что получила в ответ прохладное:

– Баффи, отстань.

Двадцать шесть. Обиженное животное подошло ко мне и дотронулась лапкой до лодыжки, просясь на руки. Я подняла её и прижала к груди. Двадцать семь. Краски перед глазами стремительно меркли – то ли от того, что я резко присела и распрямилась, то ли потому, что кислород уже совсем кончился.

– Ты сейчас точно такая же, как когда-то очень давно, когда мы с тобой только познакомились, – донеслось до меня через тёмное удушье. – Словно тебе снова семнадцать. Даже жаль рушить эту невинную иллюзию…

Двадцать восемь. Двадцать девять.

Улыбка несмело дрогнула на моих губах. Как хорошо, что это всего лишь сон о будущем. Сон. Просто нужно проснуться, и ты исчезнешь. Хватит меня пугать, чудовище, я больше не в твоей власти!

И кошку свою забери!

Я обернулась, бесстрашно встретившись с ним глазами:

– Рано или поздно я засажу тебя за решётку! – выдохнула я прямо ему в лицо и до боли в рёбрах втянула живот, чтобы вытолкнуть из лёгких последние остатки воздуха.

Баффи снова мяукнула, на этот раз удивлённо.

Тридцать.

* * *

Глубокий вдох. Спираль времени, вскружив меня как крохотную снежинку, пронесла моё сознание насквозь через прошлое, переплетённое в морозных узорах с будущим, и вернула обратно – в обжигающее, огненное настоящее. Лёд мигом превратился в воду, тьма в свет, а воспоминания – в пепел на кончиках пальцев.

– Ой девки-и-и!.. – воскликнула Карпова с заднего ряда. – Вы не поверите! Я сейчас такое увидела!..

Её верные подружки-змеи в ответ только тихо выругались – похоже, их видения были ещё хлеще. Знахарев в изнеможении рухнул на парту, гулко стукнувшись головой. Ворожеева дрожащими руками натянула свитер. Гадалкина присосалась к бутылке с минералкой. А Чародеева за моей спиной, хрипло выдохнув, оттолкнула от себя пробирку с антиматерией и почему-то зашлась жутким кашлем.

Обернувшись на звон склянки, я ахнула и прикрылась ладонью, унимая волну тошноты. Помада на перекошенном Лизкином лице была размазана по щекам, а губы перепачканы чем-то вонючим и чёрным. Из широко раскрытых глаз лились слёзы. Вцепившись руками в парту, она плевалась во все стороны рыхлой землёй. Вместе с комками почвы изо рта вываливались муравьи, жуки и извивающиеся розово-серые черви.

– Дорогая моя, уж от кого-кого, а от вас подобной осечки не ожидал! – проскрипел с кафедры гнусный голос историка. – Я вам куда сказал двигаться по кротовьей норе? А, королева? Вверх?.. М-да, оговорился, значит. Надо было вниз. А вы, наверное, попали в своё очень далёкое будущее – когда вас уже похоронили. Зачем, однако, вы в гробу так широко открывали рот? Чай не с мальчиком на свидании, чтобы рот открывать!.. Даю вам ровно две минуты. Умойтесь.

– Вот мразь, – процедила Лизка глухо. Пнув мыском ножку парты, она вскочила и побежала в туалет.

Внутри у меня всё сжалось. Я с силой стиснула в кулаке «бамбуковый» цилиндр – тот аж захрустел. Перепутал он, видите ли! А если бы она задохнулась?! Если бы не смогла вернуться?! Тупая ошибка историка едва не стоила ей жизни!..

Остальные ребята тоже возмущённо молчали, не находя приличных слов. Даже воздух вокруг будто бы раскалился и поплыл. А у меня перед глазами и подавно всё покраснело, прямо как у рассерженного быка, и это, похоже, не глюк – аудитория в одночасье утонула в клубах алого оргона.

Кровавые реки, струясь по полу, обволакивали тучную фигуру историка и туманом поднимались по ножкам стула, прорастали сквозь стол, ползли по обтянутому пиджаком животу, подбираясь к горлу. Препод кашлянул и расстегнул верхние пуговицы рубашки. Тяжело втянул в себя воздух. Поперхнулся. Побледнел.

– Ух! Сколько синего оргона! – сверкая глазами, прошептал Сыр. Восторг прямо-таки переполнял его – как ребёнка, увидевшего большущий шоколадный торт.

– Почему синего?! – шепнула я в ответ. – Я вижу красный!

– Синий! – спорил Яшка.

– Красный!

– Слушай, да какая разница! Ему, похоже, нужен врач!..

И впрямь, что-то явно шло не так. Губы историка стремительно серели, а в уголках рта даже пена выступила. Прихватило сердце? Или приступ астмы?.. Мне вдруг и самой стало нестерпимо дурно, до предобморочной тошноты. Я вскочила. Нужно как можно быстрее позвать на помощь! Кроме меня ему никто не поможет, все искренне желают преподу смерти – наверное, отсюда и красный оргон в таком безумном количестве.

Ноги не бежали, а плыли по полу. Оказавшись в коридоре, я надеялась глотнуть свежего воздуха, но наткнулась на тёмную, душную преграду.

Преграда, поджидавшая у двери, пахла сладковатой жжёной смолой и чем-то хвойным.

– Руку! – рявкнул Чернов. И тут же сам схватил меня за левое запястье.

Блеснула в лучах утреннего солнца прозрачная ручка с бурым содержимым внутри. Он быстро чертил что-то на моей ладони, беспощадно перечёркивая линии жизни, сердца и ума. Круг… вписанный в него треугольник… ещё один, теперь уже вершиной вниз… какие-то загогулины на углах и в центре… А-ай!

Сначала кончик ручки щекотал кожу, будто пёрышко, потом нагрелся, став похожим на раскалённый металлический прут, а последние символы и вовсе оставляли на ладони глубокие кровавые порезы, как от скальпеля.

Пустоту коридора разорвал отчаянный крик, эхом отразившийся от стен. Я извивалась, пытаясь вырвать руку, на которой пылали рана и ожог одновременно, но хватка была крепкой – словно меня зажало в железных тисках. И только когда последний нужный символ лёг на кожу, выжигая огненную отметину, Чернов меня отпустил.

– Больно! – тут же взвизгнула я, сжимая пальцы в кулак и оседая на пол.

– Да, да, знаю, – абсолютно безразлично ответил куратор, надев на ручку колпачок. – До свадьбы заживёт.

Отвернувшись, он пошёл прочь к своей аудитории.

Кажется, по пятницам он читал лекции третьему курсу. Если так, то надо отдать должное дисциплине и выдержке старших студентов – ни один из них не выглянул в коридор, чтобы посмотреть, кто там орёт. Да и вообще все двери, кроме той, которая вела в кабинет истории искусств, остались плотно закрытыми. Даже Яшка не выскочил на мой крик – наверняка трескает вовсю синий оргон, исцеляя историка. Может это и хорошо, потому что сама я позвать на помощь уже не смогу. Теперь помощь нужна мне…

За спиной скрипнула задвижка уборной.

– Эй, подруга, а ты-то что расклеилась? Тебе везёт! Свои похороны ты не увидишь. Что может быть страшнее!

– Не поверишь, – хрипло проныла я. Мои губы подрагивали. – Есть кое-что гораздо страшнее! И оно уже сбывается!..

– Так, стоп. Ужастики предлагаю обсудить на перемене. А сейчас – ну-ка – вставай! – Лизка заботливо подняла меня с пола, прямо как неуклюжего телёнка, у которого от слабости разъезжались ноги. – СМ отпустил меня на две минуты, прошло полторы. Опаздывать, знаешь ли, как-то не хочется…

Оргон в аудитории уже рассеялся. Ни синего, ни красного тумана больше не наблюдалось. Историку тоже полегчало, и он, как ни в чём не бывало, что-то рассказывал у доски, рисуя скрипучим куском мела кротовые норы. Что ж, похоже, похороны Садиста отменяются. Как я и подозревала, вмешались уроборосы и по-быстренькому его вылечили от несостоявшегося приступа.

Меня бы ещё кто вылечил! С тихими стонами упав на свой стул, я согнулась вперёд.

– Что у тебя там? – стрельнув жёлтыми глазами в сторону моего скрюченного кулака, шепнул Сыр. – Покажи.

На парту упало несколько оранжево-красных капель крови. Наверное, он мог бы и меня полечить, но рука не раскрывалась. И почему-то не хотелось больше никакой магии. Совсем.

– Там… там… это всё Чернов! – только и смогла выдавить я.

* * *

Рана не зажила ни через пять, ни через десять минут, ни к концу первой пары. Яшка сказал, что никакого съедобного оргона вокруг меня не видит, поэтому исцелить ожог не сможет. Тогда Лизка сбегала в аптеку за бинтом и наспех наложила мне повязку.

– Сыр, будущее ведь многовариантно?

– Оно не то, что многовариантно, оно всё соткано из вариантов, как из бисера! Каждый раз, когда мы делаем выбор – даже самый простой – например, что выпить за завтраком, чай или кофе – мы силой сознания порождаем десятки параллельных вселенных! А теперь представь, сколько раз за один только день человек встаёт перед выбором! А за всю жизнь? А за жизни всех людей – уже рождённых или тех, которые скоро будут рождены? Это же триллионы миров! И ведь никогда не знаешь, в каком именно из них очутишься через секунду!..

Его ответ меня успокоил, и к семинару по философии в голове немного прояснилось, хотя и ненадолго. Профессор начал занятие с проверки того самого абсурдного задания, которое ни один из нас, разумеется, не выполнил. Кто-то просто забил на пересказ пустого параграфа, а кто-то пытался штудировать чужие лекции и учебники в интернете, чтобы рассказать у доски хоть что-нибудь по теме. Однако ни тем, ни другим это не помогло. Вениамин Валерьянович ответами студентов не воодушевился и, сочувственно вздыхая, выставил двойки всем, кого вызывал. Меня, к счастью, кара миновала – старик будто бы между прочим подметил, что «раненых» не трогает – а вот мои друзья оба отхватили «неуд».

– Трэш! – выдохнула Лизка, вернувшись за парту. – Они что, сговорились?! Сначала Чернов, потом СМ, теперь этот!..

Профессор её выпад пропустил мимо ушей, притворившись, что не только слеп, но ещё и немного глуховат, и дал нам новое задание – за остаток пары написать эссе на тему «Бессмертие – дар или проклятье». По залу прошёлся смешок, что философ, как и историк, скорее всего эти работы просто выкинет, поэтому и потеть над ними не стоит, но проверить гипотезу и схватить вторую двойку подряд никто не решился. Все принялись за сочинение, особенно Лизка, закусив кулон в виде символа триединой луны, строчила что-то не переставая. Останавливалась, перечитывала, перечёркивала – и снова выводила букву за буквой. Перелистывала страницу, вторую, третью…

Каково же было моё удивление, когда в конце концов она подсунула старику вместо своей работы вырванный из тетрадки чистый лист. Я даже про свою рану на время позабыла!

– Эй, ты что?! – шепнула я, сделав большие глаза.

– Не успела закончить, потом сдам, – расплывчато выкрутилась подруга.

– Сдай как есть! Я видела, ты много написала…

– Пофиг. Он же всё равно не сможет его прочитать!

И впрямь, не почуяв подвоха, философ сложил пустой листок вместе с остальными сочинениями в аккуратную стопочку и, пообещав всё тщательно проверить, направился с работами к большущему шкафу у задних рядов парт.

И тут снова началось необъяснимое. Профессор полез глубоко в шкаф. В темноте меж многочисленных, заваленных и заставленных полок утонули сначала его руки – сперва по локоть, потом и по плечо. Исчезла в тени голова, растворилась, словно в чёрном кофе, спина. Шаркнули и погрузились во мрак кожаные тапочки. Скрипнули петли, стукнули, закрываясь, дверцы…

Когда Богданова, сидящая на галёрке, подбежала вызволить Вениамина Валерьяновича из случайного заточения и распахнула створки, все выдохнули с изумлением. Шкаф был совершенно пуст! Книги, папки, тетради, одинокий потёртый пиджак на вешалке, в углу снизу – сменная обувь, а рядом ведро и швабра с тряпкой. Прямо как в сказке про Нарнию, старик снова исчез. На этот раз во тьме.

Староста, почесав в затылке, забрал с кафедры журнал, и там нас ждала новая неожиданность. Двойки если и существовали в природе, то тоже оказались невидимыми. Все клеточки девственно чисты! Я даже ненадолго задалась мыслью: а была ли сегодня вообще философия, или нам это просто примерещилось?..

– Я понял! – вдруг воскликнул на весь класс уроборос Семёнов, летучим змеем взвившись в воздух. – Я понял, как надо читать этот текст!