Глава 30. Отдать сердце врагу

Шаря по широкому подоконнику, плотно заставленному горшками с растениями, Лизка то и дело восхищённо ахала. С нашего последнего занятия тут появилось много новых кактусов и разноцветных суккулентов в маленьких белых кашпо. Наверное, Анна Александровна отсадила очередных «деток» от своих старожилов. Просто зелёные и зелёные с жёлтыми полосками, салатовые, сизые, фиолетовые, кирпично-красные, жемчужно-розовые – каких у биологички только не было! Несмотря на то, что растеньица и так выглядели крохотными, подруга умудрялась незаметно отщипывать от них листики и бережно складывать к себе в карман. Я то и дело шикала на неё, называя живодёркой, а она отмахивалась:

– Ну а что! Им не больно, и вообще – суккуленты так размножаются. Им от этого даже хорошо! – добравшись до очередного горшка, она радостно воскликнула. – Смотри, какой шикарный седум! Как будто покрыт инеем! Такого у меня ещё не было!.. А тут целый куст вариегатной хавортии – это ж вообще раритет! Жалко, что она листиками не отпочковывается, но не беда, подождём, пока розетки подрастут… Ооо! Восторг! Это же пурпурная эхеверия! Глянь, какая красавица у нас с тобой в общаге вырастет!..

Она принялась безжалостно откручивать толстый мясистый листик, и я, поморщившись, отвернулась.

– Сыр, что скажешь про пальму?

Мне, наконец, удалось уговорить ребят сходить со мной в кабинет биологии, чтобы они своими глазами посмотрели на убитые вспышкой Савелия Моисеевича цветы. Лизка опять мне не поверила, а вот Яшка заинтересовался не на шутку. Он что-то слышал о магических фотоаппаратах, с помощью которых можно отправлять предметы или даже людей в будущее, и хотел воочию убедиться в их существовании.

Кашпо со сгнившей «каменной розой» мы не нашли, но ссохшийся ствол драцены торчал там же, где Садист его позавчера оставил – на самом светлом месте у окна. Растение по-прежнему не подавало никаких признаков жизни, и даже глиняный горшок почему-то выцвел, из рыжего превратившись в блёкло-бежевый.

– Странная история, – присев на подоконник, Яшка водил ладонью в воздухе над погибшим цветком. – Он не живой, и исцелить его я не могу, но и мёртвым я его тоже не чувствую. Его энергетика как будто полностью стёрта.

– Как у пропавших девушек, – вдруг вырвалось у меня. Змей ненадолго подзавис. Его зрачки сузились, глаза блеснули жёлтым.

– Точно… – медленно прошипел он наконец. – И правда… Очень похоже. Не живы, не мертвы…

– На проходной мы тоже видели вспышку света, помните? – подключилась Лизка.

– Да и Егоров, думаю, явно напал на Моисеевича не просто так. Он всё же сильный феникс, наверняка почуял плохие намерения… или даже за чем-то его застукал. И впрямь! Как же мы раньше не подумали!..

Ого-го. Такими темпами дойдёт до того, что с Чернова придётся снять все подозрения. Действительно: то, что ему под горячую руку попались четверо конченых бандитов, вовсе не делает его автоматически виновным во всех остальных смертных грехах. Всё это только догадки. Гипотезы, которые пока не подтвердились…

Когда я вспомнила о бенефакторе, в груди снова заворочалась тонким металлическим прутиком горьковатая, пронизывающая насквозь тоска, и я поспешила переключить внимание обратно на историка:

– Кто-нибудь знает, где он хранит свой фотоаппарат? Забирает домой? Или запирает в шкафу?

– Хм… – Лизка так призадумалась, что даже перестала ломать листья суккулентам. – Я не видела, чтобы он ходил с ним по институту. У него обычно только этот вонючий, раздолбанный портфель. А он слишком узкий, туда фототехника не влезет.

– Значит, надо провести обыск в аудитории, – сделал вывод Яшка.

– Там все шкафы закрываются на замок, – напомнила я. – А связку он забирает с собой. Так что тут без шансов. Даже если нам удалось бы незаметно снять у него какой-то один ключ, то как понять, за какой именно дверцей хранится то, что нам нужно?..

– Я должен увидеть этот фотоаппарат! – спорил с положением вещей Сыроежкин. – Любой ценой! Я тогда многое смогу сказать.

– Давайте дождёмся занятия в пятницу и попросим его сфотографировать Лизку?

– Ну нет! – воскликнула подруга. – Он меня уже и так достал!

– Ты не бойся, мы ему нажать на кнопку, конечно, не дадим. Пусть только вытащит эту штуковину, а там разберёмся…

– Нечего тут разбираться! – в линзах Лизки, на этот раз светло-розовых, зажёгся красноватый злой огонёк. – Это не обсуждается! Пусть катится к чёрту! И он, и его фотоаппарат! А кстати… никто случайно не видел, где Кузнецов хранит волшебный ключ? Ну, тот, который открывает все замки?

– Так он у него постоянно висит на груди.

– Не постоянно! Макс говорил, что перед выходом из института он его снимает и куда-то прячет. Только вот куда…

– Ты это к чему вообще? – с подозрением сощурившись, перебил её Сыр. – Что ты задумала?

– Да так, – Чародеева многозначительно повела плечиком и тут же громко воскликнула, снова кидаясь к цветочным горшкам. – Ого! Это же крассула хоббит! Смотрите, какие прикольные «ушки»!..

* * *

На большой перемене Сыра опять утянули в курилку четверокурсники. Похоже, у них там сформировался секретный штаб, где обсуждаются мужские дела, в которые слабый пол не посвящают.

Каждый раз после таких «собраний» Яшка приходил слегка пришибленным и тихим и первое время с нами не говорил, словно что-то обдумывая наедине с собой. В этот раз под конец перемены он тоже вернулся задумчивым, но разговорчивость не потерял, даже наоборот.

– Девчонки, а вы слышали об алхимических андрогинах? – спросил он, растерянно потирая большим пальцем кончики блестящих шипов на кожаном браслете.

Я горестно вздохнула. Как же надоела эта дурацкая алхимия!

– Ага, – опередила меня Лизка. – Макс мне много про это рассказывал и даже предлагал присоединиться к ним третьей. Он вообще считает, что глупо ждать до старших курсов. К этому времени, якобы, всех самых классных компаньонов уже расхватают…

– А ты ему что ответила? – полюбопытствовал Яшка.

– Чтобы катился со своим предложением куда подальше. Третьей, ага! Пусть скажет спасибо, что я его кикимору вообще терплю!

– Они сегодня много говорили со мной об этом, – Сыр оставил в покое свой напульсник и теперь, глядя в одну точку, чесал подбородок. – Предлагали вместе пойти заниматься в какой-то закрытый мужской круг. Якобы, у многих в результате коллективных практик здорово усилилась энергетика, дела с учёбой пошли в гору. Они тоже хотят попробовать, но вдвоём им туда идти стрёмно, поэтому набирают компанию единомышленников…

– Хочешь сказать, что где-то за пределами вуза практикуют алхимию в обход официального соглашения? И без ведома институтской комиссии? – Лизкины каштановые, искусно очерченные брови нахмурились.

– Похоже на то. Причём, если я правильно понял, каждый раз с новыми партнёрами. Они там создают сверхандрогин. Сеть соединённых друг с другом энергетик, мужских и женских, – парень взглянул на меня. – Ника, а ты чего молчишь? Как думаешь, что если я туда схожу? Это не опасно?

Я несколько раз сжала и разжала правую руку, словно проверяя, не перестала ли она снова меня слушаться. Потом затравленно подняла на него глаза:

– Яш, я бы не советовала.

– Но если я откажусь, то, чую, они больше не станут со мной общаться, и мы никогда не узнаем, что там происходит. А узнать бы надо. Что если это как-то связано с похищением девушек?.. Они, кстати, проговорились, что группа занимается не сама по себе – её ведёт опытный преподаватель из ЛИМБа, поэтому бояться мне нечего, мол, если будут проблемы, он всегда поможет. Я пытался расспросить, кто же у нас в институте такой ушлый, но они не раскололись. Говорят: пошли вместе, и сам всё увидишь. Как думаете, может это наш фотограф?

– Савелий Моисеевич для таких дел староват, – хихикнула Чародеева. – И я не представляю, чтобы кто-то из девочек по доброй воле согласился встать с этой сволотой в пару, даже ради демонстрации.

– А если Чернов?

Меня вдруг бросило в жар. Сердце снова застучало как бешеное.

– Ника, что думаешь? – теперь уже и Лизка, следом за Яшкой, уставилась на меня. – Вы с бенефактором постоянно общаетесь. Он случайно тебе не рассказывал про алхимических андрогинов? Эй, подруга, что с тобой?!

– Рассказывал… – только и смогла выдохнуть я чуть слышно.

К счастью, в этот момент прозвенел звонок, и мне не пришлось больше ничего объяснять. Уткнув нос в ладони, я пыталась дышать, как учил меня этот демон – глубоко и без пауз.

Частички головоломки начали складываться воедино, и от общей картины стало жутко. Теперь ясно, за что Паша так горячо уважает Чернова и с какой стати настолько трепетно перед ним преклоняется. А ещё – почему пропавшие девушки по своей воле идут с ним в сгоревшую пещеру. Наверное, им он тоже пообещал «классных компаньонов», усиление энергетики и хорошие оценки… Да и то, что произошло между Черновым и мной в астрале якобы по ошибке – это явно была не случайность, а заранее продуманный сценарий. Что будет потом, тоже понятно: он подождёт, пока я тронусь умом от этой тянущей, горькой тоски по слиянию и приползу к нему в секту на коленях, словно наркоман во время ломки. А дальше они смогут делать с моей аурой и с силой моих двенадцати спиралей всё, что захотят. Может, поделят её по-братски, а может, Чернов заберёт всю себе. Что если и крылья у него были ворованные? Не иначе как он отобрал их у той самой девушки-феникса, угодившей прошлым новолуньем в его сети!..

– Я всё-таки соглашусь, – сквозь биение пульса в ушах донёсся до меня уверенный голос Сыроежкина. – Мы никогда ещё не подбирались к разгадке так близко. Полагаю, это наш единственный шанс всё узнать…

* * *

Сложив руки за спиной, Вениамин Валерьянович неторопливо прохаживался по кафедре.

– Стремление к постоянному отсутствию осуществляет созерцание тончайшей тайны. Стремление к постоянному наличию осуществляет созерцание её внешнего проявления. Если определить вместе, то это будет непостижимо. Пытаясь понять тайну, придешь только к тайне! – профессор замер почти перед самой стеной, гордо выпрямился и уставился на неё невидящими глазами. Немного помолчав, усмехнулся каким-то своим мыслям. – Вот ответ на твой вопрос, Сыроежкин. Если уж ты ленишься читать мою книгу, можешь попробовать другие. Они, конечно, похуже, но там тоже много полезного! Понятно тебе?

Философ вздёрнул подбородок и смахнул со своего левого плеча невидимую пылинку.

– Ничего не понятно, Вениамин Валерьянович, – дерзко ответил Сыр, упрямо тряхнув головой. – Водите вы нас за нос. Цитируете какую-то белиберду, как Савелий Моисеевич. Нет бы прямо сказать, что сделать, чтобы книгу эту вашу расшифровать. А вы нам про какую-то тайну…

– Точно, Сыроежкин. Ты абсолютно прав. Какая тут может быть тайна? Нет в моих знаниях ничего тайного. Всё здесь, в учебнике у тебя на парте. А ты? Задаешь вопросы вместо того, чтобы просто взять готовые ответы? Как глупо! – старик раздосадовано топнул ногой и, глубоко вздохнув, развернулся в нашу сторону. Постояв немного в задумчивости, неспешно подошёл к преподавательскому столу и, крякнув, уселся на него, беззаботно болтая ногами.

– Впервые за несколько лет у меня такой бездарный поток. Неужели вы сдались, даже не начав пробовать? Вы же молодёжь! Ваши сердца должны танцевать по самому краю! Вам должно быть всё мелко и всё нипочём! Вы должны требовать у неба звёзд в награду! А у меня такое чувство, что я говорю с маленькими старичками. Занудные до ужаса, – он обиженно скривился, несколькими ищущими движениями нащупал стоявший на столе термос и взял его в руку. Открутил крышку и, используя её как чашку, вылил туда дымящуюся жидкость. По аудитории разлился густой сладковатый аромат трав и специй. Поднеся своё питьё почти вплотную к носу, старый философ с наслаждением сощурился, вдыхая горячий пар, и, казалось, полностью потерял интерес к занятию.

Мне почему-то стало обидно.

– Вениамин Валерьянович, – не выдержав, пробурчала я себе под нос, потупив глаза, – не лгите, нет там никаких секретов. А только какие-то странные сказки, которые ни один нормальный ребёнок не сможет прочитать без вреда для детской психики…

Профессор, намеревавшийся в этот момент сделать большой глоток, резко поперхнулся и, забрызгивая всё вокруг, включая свой белоснежный костюм, с шумом выплюнул горячую жидкость. Он ещё несколько раз кашлянул, стуча себя кулаком по груди, в уголках невидящих глаз проступили слёзы. Отдышавшись, он неожиданно легко спрыгнул со стола, а потом и с кафедры и быстрой походкой подошёл ко мне:

– Что ты сказала, Ника? – тихо и вкрадчиво прошептал он, наклоняясь к моему уху. – Детские сказки? И ты что же… сама их прочитала?

– Ну, не совсем… – я смутилась. – Но какое это имеет значение! Главное, что там нет ответов на наши вопросы!

Ничего не сказав, Вениамин Валерьянович взял с нашей парты лежащий посередине между мной и Яшкой учебник. Это была книга Сыроежкина – свою я сегодня забыла. Точнее, взвесив в руке сумку, внаглую решила её «забыть»: всё равно она бесполезная, зачем таскать с собой лишнюю тяжесть…

Повернув голову набок, словно очень внимательно к чему-то прислушиваясь, философ принялся водить по поверхности учебника морщинистой рукой, нежно поглаживая старую обложку. На пару секунд переплёт и страницы как будто загорелись неярким желтоватым светом, а затем снова потухли.

– Очень, очень интересно… – задумчиво пробормотал старик. Раскрыв передо мной книгу, он продолжил вкрадчиво. – Ну что же, Ника… Что же, что же, хорошая моя… давай. Почитай нам.

– Но… Вениамин Валерьянович, понимаете… – сбивчиво принялась оправдываться я, – дело в том, что…

Его сухая, горячая рука легла на мою руку. Вторую ладонь он положил мне на затылок, и я почувствовала исходящий от неё обжигающий жар. В голове мелькнула болезненная вспышка. Своей рукой он аккуратно направил моё лицо вниз, ткнув им в раскрытую книгу.

– Смотри! – мягкий голос старика внезапно наполнился строгой, не терпящей возражений властью. – Открой глаза!

Слова прошли через моё тело, заставляя его откликаться и вибрировать. Захваченная повелительной силой, я широко вытаращилась на пустую бумагу. Головная боль усилилась. Белые страницы пульсировали, то выходя из фокуса и расплываясь, то становясь настолько резкими, что я могла разглядеть каждую неровность и шероховатость, каждый крохотный волосок, вкраплённый в материал листа.

– Читай! – в третий раз потребовал старик, теперь уже шёпотом. Боль, достигнув своего пика, сверкнула во лбу и взорвалась в переносице. Перед глазами потемнело, а в ушах громко застучало.

Что это, биение моего сердца? Нет… это же стучат колёса! Колёса поезда ритмично бьются о шпалы. Тук-тук. Тук-тук. А стемнело – это потому, что ночь. Мы едем ночью на поезде. Прямо передо мной маленькая девочка читает вслух ту странную сказку. Затаив дыхание, заглядываю ей через плечо. Вместе мы смотрим на страницы, по которым бегут, танцуя и изгибаясь, словно диковинные насекомые, витиеватые письмена.

– В Зачарованном лесу тебе не помогут ни зрение, ни слух. Всё, что ты видишь и слышишь – иллюзии. Не помогут тебе и быстрые ноги – потому что пространство искажается и перекручивается как лента Мёбиуса. Шагнув вперёд, ты останешься на месте. Побежав – откинешься назад. Зайчонок хорошо знал, что единственный способ выжить – это открыть своё собственное сердце и отдать его врагу. Поэтому, когда ему повстречался серый волчок, он не стал убегать, а отважно распахнул дверцу в своей груди и сказал: «Вот тебе моё сердце, серый волчок. Возьми его. Оно самое вкусное»…

Девочка читает, и я читаю вместе с ней. Её голос прорывается мне в уши, а я повторяю, беззвучно шевеля губами. Буквы сопротивляются, пляшут и уворачиваются, мельтешат перед глазами, пытаясь ускользнуть. Сосредоточенно затаив дыхание, я удерживаю их своим вниманием. Нестерпимо хочется сморгнуть, но какое-то шестое чувство подсказывает, что так нельзя. Вцепившись взглядом в строчки, пробегаю их одну за другой, хотя с каждым новым абзацем делать это всё сложнее.

– Прошептав «Приятного аппетита!», зайчонок зажмурился. Мелко-мелко билось в распахнутом окошке крохотное сердечко. Дрожал маленький пушистый хвостик. В прозрачном желудке серого волчка плавали и ушки, и глазки, и носы, и лапки других лесных зверьков, вот только сердцем с ним раньше никто не делился. Сверкнули в сумраке чёрные волчьи очи. Сев наземь напротив зайчонка, он завыл, и высоко в небо поднимался его горький вой…

Боль в переносице становится невыносимой.

– Ой! – девочка вскрикивает от неожиданности и разворачивается ко мне, оторвавшись от книги. В её широко раскрытых глазах с длинными ресницами читается неподдельный испуг. – Что с вами? Вы в порядке?

Я смотрю мимо неё, не в силах ответить. На желтоватые страницы книги льются одно за другим ярко-алые пятна. Кап, кап. Капли крови из моего носа падают на бумагу, а вместе с ними уходит, наконец, нестерпимая боль.

– И тут серый волчок говорит зайчонку, – из последних сил хриплю я. – «Вот тебе мои зубы, зайчонок. Возьми их себе. Теперь тебя никто больше не съест»…

Лицо девочки размывается и исчезает, затихает ритмичный стук железных колёс. И только красные всполохи по-прежнему расплываются на страницах учебника. Всхлипнув, я пытаюсь запрокинуть голову, чтобы остановить кровотечение. Мягко придерживая меня за затылок, Вениамин Валерьянович не даёт мне этого сделать.

– Тихо, тихо. Не надо так, только навредишь себе. Лучше наклонись вперёд, – голос профессора утратил властные нотки, опять стал вкрадчивым и слегка ироничным. Вытащив из кармана белоснежный платок с изящными вензелями «ВВ», он протянул его мне. – Потерпи немного. Сейчас пройдёт. Первый раз оно всегда так… с кровью.

Он хмыкнул и снова закашлялся, поднеся ко рту кулак. Всё ещё плохо понимая, где нахожусь и что происходит, я взяла платок из его рук и приложила к носу. Яшка, отобрав у меня испачканную книгу, попробовал смахнуть со страниц красные разводы, но только сильнее их размазал.

Старый профессор повернулся к аудитории спиной и медленно зашагал обратно к своему столу.

– Вот оно как… – бормотал он себе под нос. – Вот, значит, как… Такое оригинальное прочтение третьего кодекса… да ещё в столь юном возрасте… Ха! Это надо же! Наконец-то! Преемница моя нашлась! Нам с Иван Иванычем нужно обязательно эту малышку отыскать…

Улыбаясь, он взял со стола чашку-крышку, залпом выпил из неё остатки остывшего содержимого и навинтил обратно на термос. Распахнул окно, сделал несколько глубоких вдохов. Глядя на город, снова заговорил:

– Антипова, зайчик мой, ты сегодня получаешь «хорошо» и, бонусом, раскрытый третий глаз. Надеюсь, серый волчок не огорчится, что я немного с тобой поработал…