Глава 37. Дыхание струн

Яркие красно-синие мигалки жёлтой реанимации остановились прямо напротив нас, по другую сторону шоссе, отделённого сквером. Бросив машину посреди дороги, сразу три врача, по очереди лихо перепрыгнув через ограждение, побежали к нам.

Впереди нёсся совсем юный растрёпанный паренёк – скорее всего ему ещё нет и двадцати, и его от учёбы направили на практику. Самый некомпетентный из троицы, но зато самый деятельный, он наспех обследовал мой фингал, присвистнул и тут же наклеил мне на половину лица марлевую повязку на липких белых пластырях.

Здоровым глазом я попыталась рассмотреть двух других медиков. Второй – седовласый и с бородой, лет этак семидесяти и с потухшим взглядом – даже не обратил на меня внимания. Оно и понятно, старичок уже всё повидал на своём веку, и его ничем не удивить. А вот третий – скептический дядька лет сорока с рыжей кудрявой шевелюрой и веснушками на обветренном лице – проходя мимо, буркнул будто бы между прочим:

– Амулет сними.

Точно! Так вот, почему я никак не могу восстановиться! Я запоздало отстегнула пуговичку верблюжьего браслета и убрала его в сумку.

– Коллеги, позвольте мне, – деловито положив Чернова на спину, юноша склонился над ним с фонариком и, сдавив пальцами глазное яблоко, констатировал. – Ну, тут смерть.

Прикрыв ладонью рот, я с трудом сдержала рвотный спазм. Что вообще происходит? Как так могло быть, чтобы феникс – а он ведь феникс?! – умер вот так просто?!..

– Сейчас я посмотрю второй зрачок! – возбуждённо тараторил практикант. – И тогда смогу точнее определить время смерти!..

Седой бородач только махнул на парнишку рукой, как на докучливую муху, а потом склонился над бездыханным телом и легко чем-то щёлкнул рядом с безвольно согнутой шеей. Я сощурилась, но не смогла разглядеть. Может, сделал укол в сонную артерию?.. Однако когда старик распрямился, отряхивая синюю форменную куртку, у него в руках ничего не оказалось.

Чернов встрепенулся. Его зрачки снова сузились в точки, и он жёстким метким движением отбил от своего лица руку мальчишки-очкарика, словно ставил блок очередному противнику в драке. Парень в ужасе вскрикнул, отшатываясь. Переоценив ситуацию, бенефактор поспешно схватил его за плечо, не дав опрокинуться назад:

– Извини.

Но практикант только медленно отползал, растирая отбитую ладонь и лепеча что-то бессвязное побледневшими губами.

– Вы же… вы же были мёртвый! – наконец, выдавил он.

– В таком случае поздравляю, доктор, – Чернов устало хмыкнул, – вы только что сотворили чудо.

– Антоша, слыш, ты это… посидел бы в машине пока, – с мрачным смешком проговорил рыжий напарник деда-бородача. – Там в шкафчике есть валидол. Освежи дыхание – и заодно успокойся.

Приподнявшись, Чернов несколько секунд в непонимании пялился на мои коленки, пытаясь понять, что произошло. По светлым шерстяным колготкам растекались дорожки его крови, и я в них была похожа на страшную медсестру с хэллоуинской вечеринки.

– Сколько раз им говорить… – глядя вслед юноше, недовольно бухтел рыжий, – чтобы кого попало на практику к нам не присылали. Питерские сразу поняли, а Москва всё никак не успокоится! То из Сеченовки, то из Пироговки к нам своих «отличников» шлют… Достали уже!..

– Лев Станиславович, может, вам носилки принести? – кашлянув, спросил седой.

Встав, бенефактор смерил его презрительным взглядом:

– Какие ещё носилки. Ноги целы, дойду.

Сделав пару шагов вслед за медиками, он обернулся.

– Я поеду с вами! – очнувшись, воскликнула я. Голос у меня был на удивление твёрдый и уверенный.

– Ну хоть девка истерики не закатывает, – хмыкнул пожилой врач. – Ты, девица, откуда такая храбрая? В ЛИМБе, небось, учишься?

– Я с вами! – повторила я.

– Не надо, – приложив к носу платок, Чернов скривился. – Всё будет хорошо. Я позвоню.

* * *

Вернувшись в общагу, я всё никак не находила себе места. Пыталась поужинать, но еда в горло не лезла. Села за домашние задания – как бы не так – голова отказывалась соображать. Открыла художественную книгу… Бесполезно. Строчки расплывались, читать было невозможно.

Я чувствовала себя так, будто у меня самой неизвестная страшная болезнь, а медики темнят и скрывают правду. Всё, что я знала – только в какую больницу его увезли, да и то просто потому что подслушала разговор вечно недовольных фельдшеров. По телефону мне тоже ничего не сообщили, мол, информацию могут предоставить исключительно при личном визите. Что ж, вызов принят.

В коридоре, сняв перед зеркалом повязку с глаза, я облегчённо выдохнула. К счастью, отёк прошёл и кожа в месте рассечения уже срослась. Остался только фиолетовый синяк, а это ерунда – замажу тональником, и никого не напугаю.

Недавно отстроенный высотный второй корпус больницы напоминал скорее модный, панорамно остеклённый бизнес-центр, чем хирургический блок. Сколько же здесь этажей?.. Стоя в холле у регистратуры, я крутила головой в поисках лифтов. Меня долго не хотели пускать, ссылаясь на поздний час, но я не сдавалась и даже продемонстрировала студенческий, чтобы намекнуть, что я «своя». Сотрудница сделала несколько звонков, тихо переговорила с кем-то, что-то уточнила – через плотную прозрачную перегородку я не расслышала слов – и в итоге надо мной сжалились. Я получила пластиковый пропуск и инструкцию подняться по дальнему лифту на последний этаж.

Нажав на кнопку с цифрой «20», я усомнилась в правильности пути. Приклеенная рядом табличка с надписью «Учебно-научный блок» слегка смущала и даже немного пугала, наводя на мысли о хмурых учёных-патологоанатомах, расчленяющих тела во имя науки.

На девятом этаже лифт остановился, чтобы подхватить попутчиков. Меня потеснили четверо врачей в синей форме и масках, везущих каталку с прооперированным бессознательным пациентом, и в одном из хирургов я узнала «Апостола» Петра. Он тоже сразу меня приметил и зычным басом воскликнул:

– О, какие люди! К бенефактору приехала? – я растерянно кивнула, а он, следом за мной, на автомате нажал на кнопку двадцатого этажа и хохотнул. – Не робей, тут все свои! Парни, это, между прочим, феникс. Двенадцать спиралей! Как дела, малая?

– Дела неважно, – честно призналась я.

– Зря ты переживаешь, – змей истолковал моё волнение по-своему и поспешил уверить. – Я сегодня лично Лёвку «штопал», он теперь как новенький. Сейчас сама увидишь…

– Послушайте, Пётр… простите, не знаю вашего отчества… – я заискивающе взглянула на него снизу-вверх, пытаясь сквозь маску прочитать выражение лица. – А вы могли бы… убрать от меня тот алхимический канал, о котором вы в прошлый раз говорили?

– Не, на Лёвкину территорию я без разрешения не полезу, – пробасил Пётр. – Он боевой. За несанкционированное вторжение может и в третий глаз дать. И потом, он твой бенефактор, ему виднее…

Лифт открылся, и Апостол хлопнул меня тяжеленной лапищей по плечу:

– Ну, удачи! Тебе направо и почти до конца. Тринадцатая палата…

Хирурги бодро повезли дребезжащую каталку налево по коридору, а я свернула в противоположную сторону – туда, куда указал мне Пётр. На чистеньком бордовом ковролине от моих сапог расплывался мокрыми следами растаявший снег. То ли сюда редко ходят посетители, то ли одна я сглупила, забыв взять внизу бахилы.

У тринадцатой палаты было тихо. Смущённо вытерев ноги у порога, я постучала.

– Заходи, Антипова.

Из комнаты веяло зимним холодом, а когда я вошла, то и вовсе поднялся лютый сквозняк. Забежав внутрь, я поспешно закрыла за собой дверь. Ну конечно! Окно нараспашку, и Чернов, высунувшись на мороз в одной только рубашке, курит.

– Вы с ума сошли?! – едва скинув обувь, я подбежала к нему. – Перестаньте травить себя этими ядами! Хотя бы сейчас!..

– Мне так легче. Меньше болит, – он снова затянулся, но потом всё-таки затушил сигарету о край стоявшей на подоконнике пепельницы и, повернувшись, внимательно всмотрелся в моё лицо. Особенно его заинтересовали очертания синеватого «фонаря» под левым глазом. – Кстати, Антипова, тебе тоже выговор. Если ты когда-нибудь ещё раз так глупо бросишься меня защищать, то я лично выбью тебе второй глаз!

– Извините, просто… – я ненадолго замялась. – Я не смогла больше это терпеть. Когда на вас напали, я чувствовала своим телом каждый удар. Чувствовала, как хрустят, ломаясь, мои рёбра. Как разрывается селезёнка. Как прошивает, будто копьём, печень – до темноты в глазах. Как наполняется кровью желудок. Как трещит от удара в лицо переносица… Мне показалось, что я даже слышала ваши мысли в тот момент.

– Надеюсь, последнее тебе действительно просто показалось, – хмыкнул Чернов, закрывая окно. – Потому что в мыслях в тот момент у меня был сплошной мат.

Улыбнувшись, я опустила голову.

– То, что ты почувствовала, – пояснил он уже серьезнее, – это отголоски синхронизации. Вы будете проходить это на третьем курсе на парных практиках.

– Мы ведь сегодня ничего специального не делали, чтобы синхронизироваться?

– Не всегда нужно что-то делать. Нравится тебе это или нет, но между нами с момента знакомства сформировалась очень крепкая эмоциональная связь. Ситуация с теми насильниками была, можно сказать, штатная, но всё случилось слишком неожиданно, и шоковое состояние нас… объединило.

Я присела рядом на подоконник:

– Об этом я тоже хотела вас спросить… Я что-то совсем запуталась… Сегодня вы легко положили человек тридцать врукопашную, не прибегая к магии. В одиночку против такой огромной толпы… А тогда, в переулке… их было всего четверо… Почему вы просто не сделали то же самое?!

– Я не успел, – дёрнув плечом, ответил он. Я уловила в его голосе нотки вины. – Прости.

– Вам правда жаль, что так вышло?

– Конечно.

– Зачем тогда вы стали прятать тела? Ещё и скинули их в Неву, где они разложились до неузнаваемости! Может, правильнее было бы чистосердечно признаться, что вы их убили?

Брови Чернова поползли вверх. Он посмотрел на меня с искренним изумлением:

– Как ты сказала?.. Сознаться, что я?.. их убил?..

– Лев Станиславович, мы оба понимаем, что я знаю правду! И что я вас не выдам, раз до сих пор не выдала – в этом вы тоже уже должны были убедиться. Так что да, явиться с повинной нужно лично вам!

– Теперь я, наконец, понял… – он озадаченно выдохнул. – И даже не знаю, что сказать. Ты меня «не выдала». Должно быть, это дорогого тебе стоило. Спасибо за прикрытие. Я польщён.

– Да не хотела я вас прикрывать, просто вы мне угрожали!..

– Угрожал?! – воскликнул он удивлённо. – Что ни новость, то сенсация! Когда я тебе угрожал?

– Постоянно! Каждая стычка с вами – это открытая угроза! – от возмущения я раскричалась, забыв, что в больнице нельзя шуметь. – Сначала вызвались быть нашим куратором, чтобы следить за мной! Потом нарисовали эту огненную печать, от которой меня неделю штормило! Потом упросили Кузнецова назначить вас моим бенефактором!.. Под видом занятий таскали по опасным местам и натравливали на меня каких-то наркоманов и неадекватов! Вскоре людей вам стало мало, и вы подключили бесов! А этот ваш алхимический андрогин!.. Да вы всё это сделали, чтобы взять меня под тотальный контроль, потому что вам не хочется в АД!..

– Дурочка… – сдавленно прохрипел Чернов. Всё то время, что я на него кричала, он смеялся без остановки. Наконец, продышался и откашлялся, вернув голосу властную глубину. – Тише. Не кричи так, а всех тут перебудишь, даже мёртвых в морге. Послушай. Кое в чём ты права: АД по мне уже давно соскучился, и я туда совсем не тороплюсь. Но вот твоим бенефактором я стал, потому что искренне хочу помочь тебе. Тебе. Не себе. Ты ведь тоже не торопишься в АД, правда?..

Ну вот, снова переводит стрелки и угрожает! Меня аж затрясло. Ненавижу с ним спорить! Непробиваемый – прямо как тот баран у него на капоте!

– Кто вы всё-таки? – почти прошептала я. – Почему сегодня вы не стали регенерировать после драки, если вы феникс?

– Хм… Ты думаешь, я феникс?..

– Вы же сами мне так сказали!

– Я такого не говорил, – он опять начал злить меня своим упрямым отрицанием, и я рассерженно отвернулась. – Ника. Посмотри на меня.

Не знаю, зачем я послушалась. Мы снова встретились глазами, и на меня вдруг нашло какое-то парализующее, гипнотическое оцепенение. Чернов, словно удав из мультика про Маугли, сковал меня силой своего взгляда. По левой половине его лица поползли ото лба вниз по щеке золотисто-зелёные блестящие чешуйки. Левый глаз увеличился в размерах и слегка выдвинулся наружу, сверкнув жёлтыми бликами. Зрачок вытянулся в кошачью полосочку. Он приоткрыл рот, и из щели между челюстями вырвался мне навстречу длинный, раздвоенный на кончике, буро-чёрный змеиный язык.

Вскочив, я отпрыгнула назад и чуть не сшибла со стола вазу с фруктами, а он в который раз расхохотался:

– Как легко тебя напугать! – постепенно его лицо снова принимало человеческий вид. – Феникс или уроборос, убийца или спаситель – это лишь условности. Не позволяй собственным ограниченным суждениям влиять на твои эмоции… На, пожуй лучше мандарин.

Словно змей-искуситель он протянул мне на ладони ароматный оранжевый фрукт. В растерянности присев на кровать, я взяла сплюснутый кругляш из его руки. Не рассчитав силы, слишком резко нажала на кожуру пальцем, и сладкий сок брызнул мне прямо в глаза.

– Белла Евгеньевна привезла?

– Ага, – Чернов, казалось, совсем не смутился, что его роман раскрыт. – Мне столько не съесть. Раз уж ты приехала, придётся помогать.

Я положила яркую дольку за щёку. Ужин мандаринами тёти Беллы – это, конечно, так себе перспектива, но лучше, чем ничего. Желудок радостно заурчал – наконец-то его хоть чем-нибудь покормят.

– Сколько вам ещё тут лежать? – из вежливости спросила я с набитым ртом. – Что говорят врачи?

– Врачи говорят, что я могу ехать домой. Но уже поздно, и я решил сегодня переночевать тут.

Мы оба прервались. Доев мандарин, я принялась за банан. Чернов украдкой смотрел в мою сторону, я тоже изредка на него поглядывала. Что же мне сделать, чтобы вывести тебя на чистую воду? Как обойти твои многочисленные защиты?..

– А ваша скрипка? – я постаралась придать голосу наивности. – Она не пострадала в драке?

– Я ещё не проверял.

– Давайте проверим.

– Ах, – он улыбнулся. – Хочешь концерт?

– Ну, если вы уже в порядке, – я оторвала от ветки виноградинку, – то почему бы и нет.

На самом деле, я хотела не концерта. Я хотела докопаться до правды. А раз он сам отказывается мне её раскрыть, то попробую просканировать его через музыку – тем более, что однажды у меня это почти получилось…

Хрустнула молния чехла. Инструмент, целый и невредимый, лёг хозяину на плечо. Зажав скрипку подбородком, Чернов быстро поднастроил струны. Прервался. Бросил взгляд в мою сторону, словно прикидывая, какую композицию мне сыграть.

Вдохнув поглубже, я затаила дыхание. Играй что угодно, мне всё равно. Главное, начинай скорее, пока я не потеряла рабочее состояние.

Наконец, длинный смычок взметнулся ввысь, выбивая из холодного металла пронизывающую дрожащую ноту. Воздух вокруг взорвался душным ярко-алым облаком оргона. Кажется, это что-то из «Времён года», которые так любит моя мама – мелодия то нежная и светлая, как тёплые майские деньки, то мрачная и тревожная, словно хмурое ноябрьское небо.

Потоки красной энергии и звук сливались воедино в удивительных, непостижимых простому глазу узорах. Музыка текла по комнате извилистыми пульсирующими дорожками. Смычок, острый как лезвие, безжалостно скользил по туго натянутым стальным жилам скрипки, и из её тонких вен будто струилась во все стороны кровь.

Нырнув в кипящий поток оргона, я поперхнулась и стала задыхаться. В боку закололо, как от долгого и быстрого бега. Желудок пекло, мышцы болели, во рту появился металлический привкус. Перед глазами медленно прорисовывалась блёклыми линиями карта неизвестного места – чужого, пугающего и враждебного. Я вертела её под разными ракурсами, отдаляла, переворачивала и приближала, но так и не могла понять, где я и как вернуться отсюда домой.

Я зажмурилась, но картинка от этого не исчезла, а, напротив, поярчала, вспыхивая сочными цветами. Вокруг меня возвышался стеной густой лес – старый, могучий и суровый. Деревья вставали на пути, словно исполинские стражи. Мелькали перед глазами игольчатые лапы елей. Корни дубов, вздымаясь из-под земли, хватали за босые ноги, ветки дикой малины иссякали шипами руки. Я мчалась куда-то сквозь чащу, на ходу раздвигая в стороны острые кусты. Далеко позади, за километрами леса, полыхал разъярённым огнём старый монастырь…

– Стоп! – вдруг оборвал меня строгий голос. – Не ходи туда!

Я споткнулась на бегу и упала, больно ударившись о реальность. Не доиграв такт, Чернов резко отдёрнул смычок от струн и положил инструмент на стол, но было поздно. Скрипка продолжала кровоточить, а музыка стекала прямо с его рук и расползалась алыми пятнами по ковру, от столкновения с полом звеня ещё трепетнее и громче. Я полностью проникла в его ауру, влезла тайком через окно, как квартирный вор – он сам же меня этому и научил. Теперь бесполезно вешать замки. Ему больше ничего от меня не скрыть…

– Уговорила, давай начистоту.

Он подошёл ко мне. Присел рядом на колено. Коснулся пальцем центра моей груди – и изнутри моего сердца вдруг тоже раздалась вторым, тонким голосом скрипки яркая мелодия.

Два мотива сливались в один, звуки безумно переплетались, соло превратилось в дуэт. Границы моего тела, сотрясаясь от резонансной вибрации, стремительно таяли. Мои очертания терялись – наружу вырывался яркий аквамариновый свет, стирая человеческие контуры. Я стала музыкой, искрой, дыханием струн, натянутых сияющими нитями сквозь звенящую чистой тишиной Вселенную…

Мне хотелось узнать правду про него, а взамен я выдала ему всю себя с потрохами – даже то, что не планировала никому рассказывать, ни родителям, ни лучшей подруге. Информация просто лилась из меня нескончаемым цветным потоком, я не могла ни остановить её, ни хотя бы отфильтровать. А вместе с информацией уходили спрятанные глубоко внутри боль и напряжение. Стало так легко, что, казалось, я вот-вот взлечу.

Когда мелодия иссякла и оргон потух, я поняла, что всё наоборот. Моё тело не парит в небесах, а висит бессильной тряпочкой и не растекается по полу только благодаря тому, что Чернов крепко держит меня за плечи.

– Вот это я называю настоящей музыкой, – он не говорил, а шептал, чтобы не тревожить мой обострённый слух. – Когда не только композитор, но и исполнитель исчезает, уступая место той божественной силе, которая вдыхает жизнь в каждое земное творение… У этой силы нет имени, и её невозможно призвать. Она входит в нас, когда захочет. Но если она вошла, то остановить её звучание уже невозможно…

Я хотела скинуть его руки со своих плеч, но не получилось. Меня шатало даже сидя, и вместо того, чтобы легко коснуться пальцами его запястий, я зажмурилась и крепко ухватилась за них, будто боясь упасть.

Безмолвие было похоже на взрыв. Словно – бах! – и лопнула гигантская звезда, порвав пространство вокруг себя в клочья, и возникшая чёрная дыра затягивала всю Вселенную в глухой вакуум. Всё стихло. Даже моё сбивчивое дыхание. Даже мысли.

«Дррр!» – задребезжал в этой тиши отвратительным, грубым треском мобильный на прикроватной тумбочке.

Так оглушительно-громко и противно – как может вибрировать только будильник в семь утра. Господи, вот бы и вправду оказалось, что я просто сплю! Сейчас я открою глаза и проснусь в нашей уютной московской квартирке. Будет конец августа, и, готовя завтрак, мама скажет, что купила мне белый халат для Ветеринарной Академии. Кухня утонет в сладком аромате блинчиков, в переносной колонке будут играть её обожаемые «Времена года», а на улице – ярко светить солнце. Я так обрадуюсь, что кинусь к ней, прямо как маленькая, и обниму её. Крепко-крепко! Вот так!.. нет!.. ещё сильнее!.. И прошепчу, что очень её люблю. И всегда любила! Просто стеснялась в этом признаться. А мама… мама расчувствуется и скажет…

– Ника, подожди, мне нужно ответить.

Сухие слова врезались в сознание звоном разбитого стекла. Я вздрогнула и отстранилась. Наваждение рассыпалось, и вместо улыбчивой румяной мамы передо мной возникло серьёзное, чуть нахмуренное лицо Чернова.

Встав, он взял со столика неунимающийся телефон:

– Да? – голос глухой, как в трансе, но непривычно мягкий, будто лишённый обычной басовитой глубины.

– Спишь что ли? – громко гаркнула ему в ухо трубка. Поморщившись, Чернов убрал звук до минимума, но мой слух всё ещё был очень острым, и я слышала говорившего так чётко и объёмно, словно он прямо сейчас сидел в этой комнате. – Разведка донесла, что ты в больнице. Что там у тебя стряслось?

– Незапланированный конфликт.

– Тебя раскрыли?

– Нет, просто ошибка. Обычные люди.

– И что же? Почему обдристался?

Бенефактор скривился, но это увидела только я. Собеседник же услышал лишь кроткое:

– Силы оказались неравны.

– Сколько их было? Двадцать? Тридцать?

– Полагаю, от сорока до пятидесяти.

– Слабак!

Наверное, если бы не километры расстояния между ними, то Чернов с одного удара показал бы, кто из них на самом деле слабак. Но сейчас ему оставалось только стиснуть челюсти. Рассерженно дёрнулись жилки на скулах, и он процедил:

– Так точно, товарищ генерал-полковник.

Я присвистнула. Так вот оно что! Это звонят из ФСБ! Не иначе как важная «шишка» из Антикриминального Департамента! С такими и впрямь лучше не спорить.

– Я тебя в Питер послал не белыми ночами любоваться! – продолжал плеваться невидимыми слюнями военный. – И уж тем более, не чтобы ты свои кишки по поребрикам размазывал! Тоже мне, нашёл развлечение! Хватит прохлаждаться! Займись делом!

– Есть, – сквозь сведённые челюсти отчеканил Чернов. – Но я уже говорил вам – а теперь вы и сами видите – мне нужны разрешающие печати! Не от случая к случаю, а постоянно.

– Ишь чего удумал! Обойдёшься! У нас тут и так уже в последнее время только и разговоров о том, что «пёс» Маркова окончательно сорвался с цепи. Цепные псы должны знать своё место!

За окнами вдруг за пару секунд поднялся настоящий ураган, и хлынул, громко стуча по металлическим подоконникам, крупный ледяной дождь. Страшный свист стихии закружил над домами. Эхо узких питерских улочек, подвывая шквалистому ветру в унисон, делало его ещё более диким и зловещим.

– Вас понял.

Чернов отключился. Положил на стол телефон – аккуратно, но всё же резче, чем обычно. Не обернувшись на меня, ушёл в ванную и там долго умывался. Полагаю, вода была не просто холодной, а ледяной – как и дождь за окном.

Вернулся он уже насухо вытертый, но с промокшей прядкой, выбившейся с одной стороны из хвоста. Сел… нет, скорее рухнул на кровать, прикрыв лицо ладонью.

– Когда вы нервничаете, погода портится… – подметила я тихо.

– Она не портится, а становится такой, какой и должна быть в Петербурге в это время года, – глухо пояснил он, не убирая руки. – То есть, отвратительной.

– Не любите Питер?

– Люблю. Но каждый раз у меня здесь много работы.

Ответ получился довольно уклончивым. Я так и не поняла, имел ли он в виду под «работой» укрощение строптивой питерской погоды, преподавание в институте или же что-то ещё третье. Заносчивый собеседник и их натянутый разговор не давали покоя, но я чувствовала, что сейчас нельзя лишний раз его нервировать. Иначе ливень превратится во всемирный потоп, а буря – в цунами, которое сотрёт с лица Земли прекрасный город на Неве.

– Можно я просто посижу тут с вами этой ночью? – вдруг проговорила я, почти повторив фразу зайчонка из сказки. И добавила неожиданно для самой себя. – Надеюсь, вас наутро… не казнят.

– Что?!

– Не казнят – ну… как серого волчка из книги Вениамина Валерьяновича. Вы разве не читали?

Чернов вздёрнул бровь. Посмотрел на меня внимательно. Хотел что-то уточнить, но только мотнул головой, будто отмахиваясь от собственного неозвученного вопроса.

– Может и казнят. Давно пора… – буркнул он, машинально доставая и тут же убирая обратно мундштук. Я улыбнулась и придвинулась ближе.

Прижавшись спинами друг к другу, мы ещё долго сидели так, глядя вниз на Питер с двадцатого этажа холодной стеклянной высотки. Время на электронных настенных часах давно обнулилось, сообщая, что настала полночь нового дня. Подоконник снаружи наполовину занесло рыхлыми хлопьями сияющего в свете фонарей снега. Пахло мандаринами и как будто бы ёлкой. Но новый год наступит ещё так не скоро.

А пока, кажется, начинается самая долгая в моей жизни полярная ночь…