Глава 19

Павла осенью должны были призвать в армию — тут никаких сомнений не было. Весной его не трогали: он ещё учился в десятом классе, да и мамин авторитет, думаю, тоже сыграл свою роль. Но отсрочка заканчивалась вместе с выпускным.

И вдруг Пашка заявил, что собирается поступать в Хабаровское артиллерийское военное училище.

У матери и бабы Лизы сразу навернулись слёзы. Конечно же, вспомнили погибшего Шуру. Долго вздыхали, потом всё-таки решили, что пойти по стопам дяди — дело достойное.

После Пашкиного отъезда жизнь вошла в спокойную колею.Мама целиком ушла в школу, а я — в свои кружки, рыбалку и бесконечные походы на Ханку.

С каждым месяцем Камень-Рыболов нравился мне всё больше. После спасской тайги здешняя степь поначалу казалась скучной и пустой. Однако вскоре я понял, что у неё своя красота. Стоило подняться на любую сопку, как перед глазами открывалась Ханка — огромное озеро, больше похожее на море. В ветреную погоду противоположный берег исчезал в сизой дымке, и казалось, будто вода уходит прямо за горизонт.

Летом мы с пацанами из моего нового класса почти не вылезали с песчаных кос. Купались, ловили карасей, верхоглядов и сазанов, жгли костры и часами смотрели, как над озером проходят военные самолёты. Иногда лётчики нарочно снижались так низко, что казалось — ещё немного, и винт заденет макушки прибрежных ив. Мы дружно валились на песок и махали руками.

Гарнизон давно стал частью обычной жизни. По выходным в Доме офицеров крутили кино, а на праздниках играл военный оркестр.

Только взрослые всё чаще поглядывали на Ханку с тревогой. На другом берегу продолжалась гражданская война. Пока она оставалась где-то далеко, но разговоров о ней с каждым месяцем становилось всё больше. Пограничники всё чаще появлялись в посёлке, а мама, возвращаясь с районных совещаний, иногда надолго задумывалась и на мои расспросы отвечала привычным:

— Вырастешь — поймёшь.

Неожиданно захандрила баба Лиза. По ночам она почти не спала, долго ворочалась, стала жаловаться на радикулит. Врачи местного гарнизонного госпиталя только разводили руками: мол, климат у озера Ханка специфический, пожилому человеку здесь банально не хватает кислорода.

Как человек из будущего, я понимал, что дело, конечно, было вовсе не в каком-то особом приморском воздухе. Химический состав атмосферы здесь ничем не отличался от любого другого места на уровне моря. Однако почти постоянная сырость и изматывающая летняя духота становились для пожилого человека настоящим испытанием. Сердце работало с перегрузкой, дышалось тяжело, и баба Лиза действительно всё чаще жаловалась, что ей не хватает воздуха.

Но главная её болезнь была совсем другой — тоска по дому. В разговорах всё чаще звучало одно слово — Кубань.

Бабушка вспоминала запах цветущей акации, бескрайние поля подсолнухов. Даже кубанский ветер, который прежде ей не нравился, теперь казался чем-то родным. Здесь же, на Дальнем Востоке, всё для бабы Лизы было чужим: бескрайняя Ханка, непривычная сырость, и даже трава казалась какой-то не такой.

Иногда по вечерам она подолгу сидела на крыльце, смотрела куда-то на запад, потом тяжело вздыхала и тихо говорила:

— На Кубань бы…

И мы поехали.

Наверное, мама понимала, что обстановка вокруг гарнизона становится всё менее спокойной. Она опасалась, что военный конфликт может перекинуться и сюда. Не помню, чтобы произошло что-то действительно серьёзное, но с моей стороны возражений против переезда, разумеется, не последовало.

Впервые мы отправились в дорогу без Павла. Я уже считался вполне взрослым парнем и помогал как мог. Решили обосноваться в Краснодаре, туда и отправились летом сорок девятого года.

Самым трудным оказалось достать железнодорожные билеты. Через весь Союз ехали отпускники, демобилизованные, студенты, военные и переселенцы. Свободных мест не было на много дней вперёд. Тут маме помогла её должность. После нескольких поездок в район и каких-то разговоров с начальством билеты всё-таки нашлись. Не сразу, не без нервов, но нашлись. Всё же директор школы — действительно значимая величина.

Из посёлка до станции нас довёз старенький армейский грузовик. В кузове рядом с нашим скарбом подпрыгивали на ухабах ещё несколько пассажиров. Вся наша жизнь легко умещалась в несколько мест багажа. «Героический» ковёр, конечно же, тоже отправился в новое путешествие.

В поезде быстро сложился свой распорядок. По утрам мы занимали очередь к титану за кипятком, заваривали чай, резали хлеб, доставали из узлов варёную картошку, сало и солёные огурцы. На больших станциях пассажиры высыпали на перрон размять ноги. Тут же появлялись женщины с ведёрками картошки, молоком, пирожками и копчёной рыбой. Пока паровоз набирал воду, можно было успеть купить что-нибудь горячее.

За окном день за днём менялась страна. Исчезли приморские сопки, затем потянулись бескрайние сибирские леса, широкие реки, Уральские горы, а дальше снова начались степи.

Почти две недели длилась эта поездка. Мне было с чем сравнить, и я могу сказать, что это путешествие, несмотря на плацкарт, оказалось самым комфортным из тех, что нам доводилось испытать.

В середине лета сорок девятого года мы наконец-то приехали на Кубань.

Ну, здравствуй, родной город.

Краснодар я не узнавал. Всё начиналось уже с вокзала, который выглядел совсем не так, каким я привык видеть его в своей прошлой жизни. Помпезного здания, которое когда-то встречало пассажиров резными арками и высокими окнами, больше не существовало — война превратила его в руины. Вместо него у перронов ютились временные деревянные постройки, а рядом, огороженный заборами, уже поднимался в небо деревянный скелет строительных лесов. Там рождался новый вокзал в сталинском стиле.

Когда-то читал, что Краснодар оказался одним из самых пострадавших городов юга страны. При отступлении немцы методично разрушали центр: взрывали административные здания, школы, гостиницы, склады. За прошедшие после войны годы жители успели расчистить основные завалы, открыть улицы для движения и кое-что восстановить, но город всё ещё носил на себе тяжёлые раны войны.

Мама быстро выяснила, куда следует обращаться, а возле вокзала наняла старика с лошадью и телегой. Наш небогатый скарб погрузили в повозку, и мы неторопливо поехали через город. Такой темп меня вполне устраивал — можно было внимательно рассматривать улицы. Иногда я задавал вознице вопросы, стараясь делать это так, чтобы ни у кого не возникло мысли, будто Краснодар мне уже хорошо знаком.

Улица Мира выглядела совсем иначе. Многих зданий, которые я помнил, просто не существовало. Доехав до дома № 53, я невольно задержал взгляд на обгоревших руинах. Похоже, здесь явно авиабомба упала, а после начался пожар. В будущем, я знал, здесь откроют монтажный техникум.

Лошадь лениво цокала подковами дальше. На следующем перекрёстке с Красноармейской дедок неожиданно привлёк моё внимание к другому дому.

— При немцах здесь ихние полицаи сидели, — показал он кнутовищем на уцелевшее, свежеоштукатуренное здание слева.

— А сейчас кто там? — спросила мама.

— Дык кто… Как до войны, так и нынче. МГБшники сидят, чекисты.

Пересечение Красной и Мира я тоже не узнал. Следы разрушенных домов ещё хорошо читались, хотя основной мусор уже успели вывезти. На углу возвышалось полукруглое четырёхэтажное здание с новенькой башенкой и часами.

— Рельсы сымают с Красной, — пояснил возница суету на дороге и обилие телег. — На Коммунаров перекладывают. Шоб по главной улице трамвай не гремел.

Старик свернул в объезд участка, где разбирали трамвайные пути, попутно объясняя, что нужное нам учреждение находится дальше по Красной. Город постепенно оживал: открывались магазины, работали учреждения, на улицах становилось всё больше людей. Но война ещё никуда не ушла. Её следы по-прежнему проступали в обгоревших стенах, покосившихся заборах и завалах битого кирпича.

— Приехали, уважаемые, — наконец остановил лошадь возница у массивного трёхэтажного здания с высокими окнами на углу улиц Ленина и Красной.

Впрочем, Краснодар встретил нас не слишком гостеприимно. Свободной прописки в городе не было, как не было и работы для приезжих без нужных связей. Крайком жёстко закручивал гайки, стараясь удержать рабочие руки в колхозах и не дать разрушенному войной городу разрастись за счёт переселенцев.

В КрайОНО маму Нину тоже не обнадёжили. Там лишь развели руками и выдали направление в Усть-Лабинскую — на тот момент большую, но всё же вполне обычную станицу.

Ехать туда сразу в разгар каникул не имело смысла, и лето мы провели в Дагестане, в Буйнакске, у бабушкиной сестры Маруси. Очевидно, одно присутствие, вернее, само соприкосновение с родными местами вернуло бабе Лизе здоровье. Здесь, в сухом предгорном воздухе, бабушка расцвела, её одышка отступила, а радикулит словно отпустил.

Мы часами ходили по её любимой Темир-Хан-Шуре — так Буйнакск назывался до революции. Бабушка вела меня по старым улочкам и оживала на глазах, вспоминая, как ещё девчонкой привёз её сюда наш дед Матвей. Сидя на залитой солнцем веранде у тёти Маруси, она и показала мне старую, пожелтевшую от времени фотографию. На обороте плотного дореволюционного картона стоял оттиск: «Фотограф Абуладзе». Известная в то время личность.

В Усть-Лабу мы приехали к самому началу учебного года. Выбор этого места оказался одновременно и удачным, и нет.

Неудачным он был в том смысле, что матери предстояло работать в местном педагогическом училище. Она уже тогда думала наперёд — о будущем и о пенсии. За педучилище пенсионные выплаты начисляли крошечные, по совершенно другой сетке, нежели в обычных школах. Это означало только одно: через год из Усть-Лабинской нам снова придётся уезжать. Но главное — за Кубань мы всё-таки зацепились.

Что было удачным? Станица была дивная! Мы словно попали в коммунизм. На базаре прямо с возов продавали дыни, арбузы, битую птицу. На полках лежали кольца жареной колбасы. Фрукты и овощи — даром. Повсюду сочно, певуче балакали: «Та ты шо! Та дивысь сюды!» — но после Украины сорок четвёртого года, у меня с пониманием станичников проблем не возникло.

Сама Усть-Лаба гудела небывалым событием. Прямо по соседству, в Курганной, только закончили снимать «Весёлую ярмарку» — тот самый фильм, который выйдет на экраны под названием «Кубанские казаки». Местные хвастались, уверяя, что декорации ярмарки ломились от кулей с зерном и поросят. Каждая вторая торговка семечками заговорщицки подмигивала и заявляла, что её кума самолично носила квас актрисе Кларе Лучко, а у соседа Гришки режиссер выпросил для кадра лучшего племенного жеребца.

Как человек из будущего я помнил, что за эту «лакировку действительности» картину потом будут жестоко громить критики. Но глядя на местный базар, я поймал себя на мысли: а ведь режиссёр не так уж сильно и преувеличивал! Для нас, приехавших из сурового приграничья, это южное изобилие действительно выглядело кинематографичной сказкой.

Бабушка, привыкшая на Дальнем Востоке брать триста рублей на базар (там он был всего два раза в неделю, и мы запасались продуктами на несколько дней вперёд — брали мороженое молоко, мясо, картошку), ходила за покупками со всей семьёй. Таскали мешки Пашка, баба и я.

В Усть-Лабинской бабушка решила ходить на базар одна. Карточки давно отменили, цены заметно снизились. По старой привычке баба Лиза брала с собой огромную по местным меркам сумму — триста рублей. Возвращалась она потом домой чуть не плача, едва волоча ноги от усталости, и неизменно причитала:

— Вы меня совершенно не жалеете!

Оказалось, что на привычные триста рублей[4] она успевала накупить столько, что едва могла всё донести. Несколько больших дынь, арбуз, ведро помидоров, огурцы, виноград, яблоки, домашний творог, десяток яиц, колбасу… Нагрузит себя доверху, а на обратную дорогу сил уже не остаётся.

В конце концов маме надоело выслушивать эти жалобы, и она мягко подсказала:

— Да ты бери на базар всего сто рублей.

Но поражали нас даже не цены, а само изобилие.

После приморских рынков казалось невероятным, что всё это может существовать в одном месте. Рядом лежали персики и груши, виноград десятка сортов, яблоки, сливы, айва, грецкие орехи, охапки укропа и петрушки, связки чеснока, сладкий перец, баклажаны, помидоры всех размеров и цветов, душистый мёд, домашний сыр, творог, сметана и только что сбитое масло. Возле возов лениво поедали сено лошади, а хозяева неторопливо торговались — спешить на Кубани, казалось, вообще было не принято.

Мы долго не могли привыкнуть к тому, что это не праздничная ярмарка, а самый обычный базар. После военной разрухи такое изобилие казалось почти невероятным. Ведь прошло всего четыре года после войны. Вот уж действительно благодатный край.

Работа для мамы оказалась привычной. Почти в таком же училище она преподавала и в Спасске-Дальнем. Перед ней сидели уже не мальчишки и девчонки, а почти взрослые девушки и немногочисленные парни, решившие стать учителями. Здесь готовили педагогов для сельских начальных школ. Именно такие молодые специалисты потом разъезжались по станицам и хуторам, где одному учителю нередко приходилось вести сразу несколько классов.

У меня проблем с учебой тоже не возникло. Предыдущий год я закончил с похвальной грамотой. Правда, в Камень-Рыболове на неё многие смотрели скептически. Всё-таки я был сыном директора школы, и кое-кто полагал, что оценки мне слегка завышают. Между прочим, было обидно! Мама как раз относилась к тем людям, которые скорее занизят отметку своему ребёнку, чем поставят лишнюю пятёрку.

В Усть-Лабинской мои знания уже ни у кого сомнений не вызывали. Новые учителя не знали ни меня, ни маму и оценивали только то, что я отвечал у доски и писал в тетрадях. Мне это даже нравилось.

На родительские собрания теперь ходила баба Лиза. Это занятие она неожиданно полюбила всей душой. Заранее доставала своё лучшее платье, повязывала чистый платок, долго прихорашивалась перед зеркалом и чинно отправлялась в школу.

Возвращалась она всегда в прекрасном настроении.

— Учителя тебя хвалили, — с достоинством сообщала бабушка, словно это была и её собственная заслуга.

После обязательно пересказывала весь разговор почти дословно: кто что сказал, по каким предметам отметили успехи, как аккуратно я веду тетради и что из меня, может быть, выйдет толк. Я только улыбался. После всех переездов, войны и бесконечных тревог смотреть, как светится от счастья баба Лиза, было, пожалуй, приятнее любых похвальных грамот.

Насчёт своего будущего я уже окончательно определился. Пойду в химию.

Мама, правда, осторожно заикнулась о педагогике. Однако я сразу заявил, что жизненный путь намерен выбирать сам. В нашей семье с мужчинами спорить было не принято. Пусть мне всего тринадцать, но в маминых глазах я уже считался почти взрослым. На этом разговоры о профессии и закончились.

Выбирал я, между прочим, долго. Хотелось заняться чем-то перспективным, полезным, и при этом не попасть под очередной идеологический каток. В Советском Союзе научная истина нередко зависела не только от результатов экспериментов, но и от решений партийных кабинетов. Генетика уже стремительно превращалась в поле политической борьбы, а о некоторых новых западных направлениях, вроде кибернетики, начинали отзываться нелестно.

Одно время я всерьёз подумывал о медицине. Профессия уважаемая, нужная при любом строе, да и знания из будущего могли бы здорово помочь. Но отказался от этой идеи. Я-то прекрасно знал, что впереди страну ждёт печально известное «Дело врачей», а биология превратится в место политических баталий.

На этом фоне с химией всё выглядело куда спокойнее.

В прошлой жизни диплома химика у меня не было. Зато имелась весьма бурная молодость. В лихие девяностые судьба свела меня с прикладной химией в таких обстоятельствах, о которых приличные люди обычно предпочитают не вспоминать. Приходилось разбираться в реактивах, очистке веществ, экстракции, перегонке и прочих тонкостях. Опыт, мягко говоря, своеобразный, но основы химии въелись в память намертво.

Теперь оставалось лишь превратить эти знания в нормальную профессию.

Советская химическая промышленность как раз стремительно росла. Стране требовались новые полимеры, удобрения, синтетический каучук, красители, лекарства, взрывчатые вещества и топливо. Государство охотно вкладывалось в химические институты и заводские лаборатории. И что особенно радовало — в химических формулах не искали скрытого буржуазного идеализма. Мне казалось, что это одна из немногих наук, где можно спокойно заниматься делом и не оглядываться на очередную идеологическую кампанию.

Весной меня приняли в комсомол. Как раз исполнилось четырнадцать — минимальный порог по Уставу, так что тянуть я не стал.

Никакой особой романтики в этом событии я, честно говоря, не видел. Как человек из будущего прекрасно понимал: без комсомольского билета дорога в хороший институт, а тем более в науку, становится заметно длиннее и извилистее.

Впрочем, и лицемерить не приходилось. После войны комсомол действительно держался совсем не на одних лозунгах. Ребята помогали колхозам, восстанавливали школы, собирали металлолом, устраивали воскресники, шефствовали над младшими классами. Для большинства это была обычная часть жизни, а не повинность.

Приём в комсомол проходил в районном комитете Усть-Лабинской. В кабинете, секретарь долго листал мою характеристику, задавал обязательные вопросы по Уставу и интересовался, почему я хочу вступить в ВЛКСМ. Я отвечал спокойно и без запинки. Подготовился заранее — память у меня была уже не детская, заучить канонические формулировки труда не составило.

Когда мне вручили маленький красный билет, я испытал удовлетворение. Ещё одна важная дверь в будущее открылась.

С этого дня общественных поручений заметно прибавилось. То помочь провести пионерский сбор, то выступить на школьной линейке, то организовать сбор макулатуры или съездить с агитбригадой на старой попутной «полуторке» в соседний хутор. Я не отлынивал. Пусть и цинично, но всё это действительно было полезно в плане будущей карьеры.

В мае комсомол кинул клич: району требовался металлолом. И мы с классом отправились его собирать. Это был совсем не тот унылый сбор дырявых вёдер и ржавых кроватей, каким он был в благополучном будущем. Весной пятидесятого года кубанская земля всё ещё щедро отдавала эхо недавней войны.

Наша группа на дребезжащей колхозной полуторке отправилась на окраину станицы, к старому полевому аэродрому, который немцы разбомбили ещё в сорок третьем. После освобождения там какое-то время базировались уже наши части, а разбитую технику потом просто стащили в глубокую балку. Теперь в нём ржавели обгоревшие остовы советских Ил-2, несколько искорёженных немецких «мессершмиттов» и горы всевозможного авиационного хлама. Для местных мальчишек это было любимое место для игр, а для государства — тысячи килограммов ценного металла.

Перед началом работы председатель колхоза ещё раз предупредил:

— В землю без нужды не копать! Если найдёте снаряды, мины или бомбы — сразу зовите взрослых!

Такие предостережения никто не считал пустой формальностью. Война закончилась всего пять лет назад, и земля ещё долго не хотела расставаться со своим смертоносным железом.

— Валька, глянь, тут целый пласт! — орал Колька Тарасов, отчаянно работая лопатой. — Помогай! Тут крыло от «мессера»!

Пацаны налегли на ломы, выворачивая из жирной кубанской земли куски дюралюминия. Старшеклассники рубили тяжёлыми топорами покорёжённую обшивку, откручивали уцелевшие детали и таскали к грузовику длинные лопасти винтов. Район собирал прежде всего цветной металл — алюминий, медь, латунь. Всё это снова шло на заводы.

Пока ребята гонялись за весом, я действовал иначе, руководствуясь исключительно шкурным интересом будущего химика. Мой своеобразный жизненный опыт сразу подсказывал, что настоящие сокровища скрываются вовсе не в тяжёлых лонжеронах.

Я внимательно разбирал остатки приборных панелей, радиостанций и электропроводки. То, что остальные считали мусором, для меня выглядело настоящей кладовой редких материалов. Цветные металлы, необычные сплавы, хорошие контакты, всевозможные детали приборов — всё это могло когда-нибудь пригодиться в лаборатории. Разумеется, свои находки я складывал не в общую кучу, а в холщовую сумку, которую предусмотрительно захватил из дома.

Совесть меня совершенно не мучила. Государство всё равно получало несколько тонн металлолома, а я — несколько десятков граммов.

— Валентин, ты чего там копаешься? Давай дюраль грузи! — крикнул наш комсорг, вытирая рукавом пот со лба.

— Иду! Тут генератор попался. В нём меди больше, чем в этом крыле! — отозвался я, забрасывая в кузов тяжёлый статор, предварительно незаметно вытащив из него кое-какие интересные для себя детали.

Самый неприятный момент наступил, когда Колька Тарасов откопал под хвостовым оперением продолговатый жёлтый цилиндр. Мальчишки тут же окружили находку, с любопытством тыкая в неё черенками лопат.

У меня внутри всё похолодело. Это была не железяка. Это была неразорвавшаяся авиабомба. Какая именно — сейчас уже неважно. Гораздо важнее было то, что она семь лет пролежала в сырой кубанской земле, и никто не мог поручиться, в каком состоянии находился взрыватель.

— Стоять! Всем назад! — рявкнул я так, что ребята от неожиданности шарахнулись в стороны. — Лопаты бросили и отошли!

Колька застыл на месте.

— Медленно положи лопату… Вот так. Теперь отходи.

Лицо у него стало белым как мел. Лопата выпала из рук и глухо ударилась о землю. Остальные молча пятились назад, не сводя глаз с ржавого цилиндра.

— Валька дело говорит, — негромко произнёс Серёга Мысин. — Помните Витьку Королёва?

Помнили все.

Осенью он нашёл на поле немецкие патроны, набил ими карманы и притащил домой. Вечером решил разобрать один из них. Взрывом ему оторвало несколько пальцев на правой руке. После этого он бросил школу, а его мать ещё долго не могла спокойно вспоминать тот день.

Весь азарт мгновенно исчез. Все вдруг вспомнили, что война закончилась совсем недавно и её железо до сих пор лежит под ногами.

Комсорг отправил шофёра за военруком. Минут через сорок тот приехал вместе с двумя военными. Опасную находку оцепили, место отметили кольями и велели никому близко не подходить до приезда сапёров.

План по сбору лома мы перевыполнили почти вдвое. Полуторка ушла в район, просев до самых рессор, а я — домой, унося с собой свой первый небольшой запас материалов для будущей химической лаборатории.

На следующий день перед школьной линейкой меня поставили в пример как образец комсомольской сознательности и бдительности.