Глава 5

Двадцать второго июня Шура работал и его не было дома. Меня же с самого утра потряхивало. В голове роились мысли, что я мог попасть в альтернативную реальность, в параллельный мир, где не случилась война с Германией. Хотя факт того, что Гитлер уже оккупировал половину Европы, я не мог отрицать.

Так и сидел перед тарелкой радио, ожидая сообщения.

Бабушка как раз собралась мусор выносить, когда прозвучали первые слова:

— Внимание! Говорит Москва. Передаем важное правительственное сообщение. Граждане и гражданки Советского Союза!

Голос диктора смолк, сменившись тяжёлым, чуть глуховатым голосом наркома Молотова. Радиотарелка «Рекорд» на стене зашипела, заплевалась помехами:

— Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление: Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну…

Баба Лиза так и застыла у порога. Мусорное ведро выпало из её ослабевших пальцев, с глухим стуком покатилось по полу сеней, рассыпая шелуху от лука. Женщина медленно прижала руки к груди, бледнея на глазах. Из кухонного окна долетел точно такой же, дублирующийся с секундным опозданием звук — это закричал уличный репродуктор на Тюринской улице.

Речь Молотова продолжалась:

— …атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек.

Пашка, только что собиравшийся натянуть сандалии, замер на одной ноге, уставившись на меня, ничего не понимающими глазами. Мальчишеская вера в то, что «наша Красная армия всех сильней» и «воевать будем малой кровью на чужой земле», дала первую, небольшую трещину.

Альтернативной реальности не случилось. История не свернула в сторону.

Финал речи: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!», мы втроём дослушивали в абсолютной тишине.

Для бабушки и Павла война только начиналась. Для меня она наконец наступила.

Время понеслось вскачь, сметая остатки нашей мирной, сытой жизни. Через несколько дней, буквально в первых числах июля, на ХГЗ объявили экстренную эвакуацию. Самые ценные станки, оснастку, электровакуумные приборы грузили в эшелоны прямо с колёс, работая день и ночь.

В июле Александр Жериков уехал вместе со своим заводом в Сибирь. Рабочих увозили прямо со станками. Семьи с собой брали далеко не всех. Сказали, что состав идёт на Урал, в Свердловск. Но когда встревоженная бабушка позже пришла в заводоуправление просить его точный адрес для писем, ответ оказался неожиданным: Шурасик уже в Новосибирске. Завод на ходу перенаправили ещё дальше, вглубь страны. Мы остались одни.

Осунувшаяся и разом постаревшая, баба Лиза из-за своей колоритной внешности — казацко-татарского лица — стала похожа на старую еврейку. Когда мы ездили на Благбаз в надежде обменять одежду или какие-нибудь домашние вещи на продукты, местные торговки-еврейки то и дело шёпотом обращались к ней на идише, принимая за свою. Бабушка искренне удивлялась, всплескивая руками:

— Да о чём вы меня спрашиваете⁈ Не понимаю я!

В ответ раздавался злой шёпот:

— Ишь ты какая… Когда Гитлер был далеко, всё понимала, а сейчас, как припекло, сразу не понимаешь…

Город менялся стремительно. Исчезли привычные продукты, а вскоре пришёл и настоящий голод.

В магазинах почти ничего не осталось. Очереди за хлебом занимали ещё затемно. Тринадцатилетний Павел теперь целыми днями торчал возле булочной на Тюринке. Стоит, бывало, несколько часов, а тут — немецкий налёт, вой сирен, взрывы. Толпа с криками бросается кто куда. Налёт заканчивается, люди возвращаются обратно, а место уже потеряно. Пашка пытается объяснить, что здесь с самого утра, но взрослые только отмахиваются:

— Куда прёшь, пацан? Тебя здесь не стояло!

Иногда нам везло немного больше. Через Харьков непрерывно шли воинские части. Где-нибудь на площади или возле станции разворачивали полевые кухни. Мы с Павлом быстро прознали такие места и, завидев длинную колонну солдат, бежали следом с жестяными кружками. Чаще всего нас просто прогоняли — бойцам самим не хватало. Но бывало, какой-нибудь пожилой повар, посмотрев на двух худых мальчишек, молча наливал по половнику жидкой перловой каши или супа. Казалось бы, пустяк. А для нас это был настоящий праздник.

Дома тоже всё изменилось до неузнаваемости. Ещё в конце июня, по распоряжению городских властей, мы с Пашкой и бабушкой заклеили окна полосами старых газет, посаженных на мучной клейстер. Бумажные кресты намертво легли на стёкла, чтобы во время бомбёжек осколки не разлетались по комнате.

С наступлением сумерек начиналась светомаскировка. Бабушка наглухо закрывала ставни и завешивала окна старыми байковыми одеялами, чтобы ни один лучик от нашей коптилки не пробился наружу. По вечерам управдом обходил двор, и если замечал хоть тонкую полоску света, сразу начинал колотить в окно:

— Граждане! Светомаскировка! Потушите свет!

Мы с бабой Лизой мотались по инстанциям, пытаясь выбить хоть какие-то эвакуационные документы. В опустевшем заводоуправлении ХГЗ, в военных учреждениях, занимавшихся эвакуацией, — везде стояли глухие, бесконечные очереди из таких же отчаявшихся людей. Каждый пытался спасти себя и своих близких, пока ещё оставалась такая возможность.

В этих душных казённых коридорах мне, запертому в слабом пятилетнем теле, хотелось одновременно есть, пить и, простите, в туалет. Держался я из последних сил, проклиная это самое попаданчество, и успокаивал себя одной мыслью: дома, на шкафу, всё ещё лежит мой главный козырь — заветные сухари, сгущёнка и тушёнка. Бабушка эти запасы никому не давала трогать. Наверное, каким-то внутренним чутьём она понимала: дальше будет только хуже, и эти нехитрые припасы однажды могут спасти нам жизнь.

С водой тоже становилось всё сложнее. В общественных колонках и кранах часто не было напора — городской водопровод после бомбёжек постоянно выходил из строя. На Харьков обрушилась тяжёлая, душная жара. Пыль стояла в воздухе, не успевая оседать до нового удара немцев.

Баба Лиза в эти страшные дни была не то чтобы заплаканной — нет. Она словно окаменела. Эта маленькая пожилая женщина буквально зубами выгрызала у чиновников право на эвакуацию. Без нужных отметок билеты в кассах не продавали ни за какие деньги. Требовалось официальное основание для выезда — вызов от родственников или подтверждение места назначения.

От матери наконец прорвалась телеграмма: «Срочно выезжайте в Махачкалу». Это был тот самый шанс, которого бабушка ждала. Но мы его не удержали.

Павел бережно нёс заветный бланк из почтового отделения, когда во дворах Тюринского переулка из-за угла вдруг выскочил Танькин сынок. Этот юродивый мальчишка с диким улюлюканьем выхватил бумагу прямо из Пашкиных рук и в одно мгновение разорвал её на клочки, пустив обрывки по ветру.

Пашка выл от бессилия, пытаясь собрать кусочки телеграммы, а я готов был броситься на того гадёныша. Жаль, что исправить ничего уже не смог. Только потом в эвакуационной комиссии нам сухо объяснили: будь телеграмма целой, она могла бы послужить тем самым официальным вызовом, которого нам не хватало.

И снова баба Лиза не плакала. Она просто продолжала бороться. День за днём ходила по кабинетам, стояла в очередях, доказывала, просила, требовала. У неё не осталось сил на отчаяние — только упрямое желание вывезти детей из города.

Теперь почти каждую ночь мы проводили в бомбоубежище. Обычно я просыпался от того, что бабушка тащит меня сонного на руках, в подвал нашего дома, переделанного под укрытие. Павел бежал следом, прижимая к груди холщовый мешочек с сухарями и жестяной чайник с водой.

Никто не хватал чемоданы, не собирал вещи. В тот момент во всей полноте проявился удивительный характер этой семьи: всё материальное перестало иметь значение. Одежда, посуда, мебель — всё это можно было потерять.

— Гори всё синим огнём, пусть пропадает этот каракуль, лишь бы выжить, — бормотала бабушка.

С каждым днём становилось всё понятнее: эвакуироваться мы не успеем. Нужно готовиться к самому худшему.

Ночью, когда над городом выли сирены, земля ходила ходуном от близких разрывов, бабушка не сидела без дела. При свете тусклой коптилки она споро оборудовала в самом дальнем, тёмном углу подвала тайник для моих припасов.

В вырытую ямку опустили небольшой фанерный ящик. Выкопанную землю Павел понемногу разносил по округе. Вначале прятал в карманах, набирал в подол рубахи, а потом рассыпал и присыпал угольной пылью, чтобы свежая земля не бросалась в глаза соседям.

В ящик сложили самое ценное: жестяные банки с тушёнкой и сгущёнкой. Сверху засыпали сухим песком. А дома, в шкафу рядом с тем самым драгоценным пальто, оставили два холщовых мешка сухарей — примерно десять килограммов. Наш ближний запас на случай, если понадобится пережить несколько тяжёлых дней.

Именно в этой суматохе мы совсем забыли про соседку Татьяну. К сожалению, она не забыла ничего. Ни шутливого хвастовства дяди Шуры про каракуль и сгущёнку, ни моей детской «экспедиции», запасы для которой я собирал несколько месяцев.

В один из дней, оставшись дома один, я совершенно случайно выглянул в окно, заклеенное газетными крестами, ожидая возвращения бабушки из эвакуационной комиссии, и похолодел.

По переулку, осторожно обходя грязные лужи, шла Татьяна и рядом с ней трое милиционеров. К кому именно направлялась эта компания, я понял сразу.

От этой женщины я никогда ничего хорошего не ждал. Может быть, я ошибался. Может быть, это была обычная проверка или совсем другое дело. Но рисковать я не собирался. Лучше прослыть параноиком, чем потерять последние запасы еды.

Сухари лежали в шкафу, и достать их удалось быстро. А вот дальше начались проблемы. Как же тяжело быть пятилетним ребёнком!

Кряхтя и обливаясь потом, я сначала кое-как перевалил через подоконник один мешок и сбросил наружу. Потом вытащил второй и сам выбрался следом, прямо в заросшую увядшую клумбу.

Татьяна с милиционерами в этот момент как раз обходили угловой флигель и меня за кустами бузины не заметили. Не увидели они и того, как я тяжело дыша, потащил эту неподъёмную для ребёнка ношу к сараю с углём. Уже на полпути стало ясно: оба мешка я не утащу. Сил просто не хватало.

Один пришлось оставить. Первый мешок я затащил в сарай, прикрыл пустой тарой и снова бросился обратно.

Вернувшись за вторым мешком, я пристроил и его в укромном месте. И сразу же попытался скрыть следы волочения при помощи сломанной ветки кустарника. Дойдя с ней до стены дома, подтянулся и захлопнул окно.

Наверняка, соседка уже стучала в дверь, да никто не открыл. Я же неспешно отправился к нашему крыльцу.

— О, Валька! — приторно обрадовалась Татьяна, заметив меня. — А ну-ка, иди сюда, дверь открой!

— Зачем? — спросил я, изо всех сил изображая обычного пятилетнего мальчишку и незаметно пряча за спину исцарапанные, перемазанные угольной пылью ладошки.

— К вам с проверкой пришли, по заявлению бдительных граждан, — с плохо скрываемым удовольствием сообщила соседка, искоса посмотрев на старшего милиционера. — По поводу укрывательства дефицитных продуктов и спекулянтских запасов.

— Бабушки дома нет. Ключи у неё, — совершенно честно ответил я, глядя снизу вверх на массивную фигуру начальника наряда. — Она в город ушла.

Надо отдать милиционерам должное: без хозяев в квартиру они ломиться не стали. Молча дождались возвращения бабы Лизы (примерно минут сорок) и только после этого пригласили понятых. Слава богу, одной из них оказалась тётя Зина из третьей квартиры, а не кто-то чужой.

Татьяна, естественно, тут же сунула свою крысиную морду следом, страстно желая лично оценить и пересчитать наше «богатство».

— Каракуль у них, ишь! Зажрались буржуи стахановские! — зло комментировала она, когда старший наряда отодвинул в шкафу меховое пальто.

Ни пальто, ни яркий дагестанский ковёр на стене милиционеров не заинтересовали. Людей проверяли совсем по другому поводу — искали продукты, которые могли быть спрятаны или припрятаны «сверх нормы».

На кухне мужчины внимательно осмотрели корзину с луковой шелухой, где обнаружили всего несколько целых луковиц. Заглянули в ларь, с грустным видом посмотрели на две сморщенные, проросшие картофелины. Нашли две пачки крупной серой соли и больше никаких съестных припасов.

К слову, с солью я сам конкретно промахнулся. Как попаданец из сытого будущего, я думал о тушёнке, сгущёнке и хлебе, а про простые вещи забыл. А ведь соль и спички в такой ситуации были почти на вес золота. Хорошо, что Шурасик перед отъездом успел купить кое-какие хозяйственные запасы.

На припасы зажиточных спекулянтов наши жалкие остатки явно не тянули. Милиционеры без особого рвения ещё раз осмотрели комнаты. Один из них даже попробовал поддеть пару досок пола.

После этого, уже по настойчивому совету Татьяны, они спустились в тёмный подвал. Но и там соседку ждало разочарование. В углу стояла только пустая бочка из-под прошлогодней квашеной капусты. При тусклом освещении, наш тайник в дальнем углу они не заметили.

На этом обыск бесславно завершился. Старший наряда молча зачехлил наган, черкнул что-то в протоколе и выставил Татьяну во двор.

— Сука… — с ненавистью выдохнула бабушка Лиза, глядя вслед уходящей соседке. Только когда входная дверь за милиционерами и Татьяной наконец закрылась, она позволила себе показать настоящие чувства. Затем посмотрела на меня и задала вопрос:

— Валька, а ну говори: где сухари?

— В угольном сарае. Под хламом, — ответил я.

Больше она ничего не спросила. Только кивнула, словно подтверждая собственные догадки.

Павел вернулся только к вечеру. Полдня простоял в очереди за хлебом по карточкам, усталый, голодный и злой. Мы с бабушкой подробно рассказали ему обо всём: и про Татьяну, и про милиционеров, и про то, как едва не лишились нашего запаса.

Немного подумав, мы единогласно решили, что возвращать мешки домой пока ни в коем случае не стоит. Пусть лежат в угле. Целее будут.

Вероятно, чтобы поддержать нас с Павлом и создать иллюзию надежды, бабушка заявила, что мы будем собираться в дорогу. Сняв со стены настоящий дагестанский ковёр из чистой шерсти, размером примерно метр семьдесят на метр тридцать, — она завернула в него две небольшие подушки и пару шерстяных одеял на случай, если придётся спать прямо на земле. Я с сомнением посмотрел на этот объёмистый, тяжеленный тюк. Не… она серьёзно решила тащить его с собой? Этот ковёр и в скатанном виде весил немало.

Правда, критиковать пожилую женщину я не стал, выдав свою идею. Мол, я маленький, мне тяжело нести что-то в руках, зато на спину можно повесить заплечный мешок. Спина у меня крепкая. Ну, как бы. На самом деле я ещё с середины осени стал делать зарядку каждый день под предлогом того, что готовлюсь к «экспедиции». Домашние посмеивались, но не мешали мне. Постепенно я выработал приемлемый для этого тела комплекс, сделав упор на отжимания и приседания.

Небольшой рюкзак я действительно смог бы унести. Естественно, что дома ничего похожего на нормальный туристический ранец не нашлось — в сорок первом в ходу были разве что армейские вещмешки-сидоры. Зато бабушка сама взялась сшить нужную мне торбу. Даже послушала все пожелания, когда я растолковал, что лямки нужны широкие, и показал почему.

Узкие веревки будут нещадно врезаться в плечи, а широкие суконные полосы помогут перетерпеть вес самого груза. Мало того, я попросил спереди пришить к лямкам два хлястика на пуговице, чтобы соединить их на груди и ещё лучше распределить нагрузку. Хотя бабе Лизе объяснил проще: так рюкзак у меня на вокзале не украдут. Вернее, смогут украсть, но только вместе со мной.

Похожий, но в два раза больший по объёму заплечный мешок бабушка пошила и для Павла. К нему были добавлены все мои усовершенствования, включая широкие лямки и верхний клапан, внутри которого бабушка вшила кусок, отрезанный от нашей старой кухонной клеёнки. Получился отличный непромокаемый слой, защищающий сухари и смену белья от любого дождя.

Жаль, что в мой мешок много вещей загрузить не получилось. На самое дно легли зимние ботинки Павла, которые были уже ему малы. Разумное решение: пусть для меня они пока велики, но купить новые в сорок первом году вряд ли получится. Ботинки я завернул в суконные штаны. Поверх сложил две рубашки, пару маек и трусов. Сухарей смог взять грамм триста — больше свободного места просто не осталось.

Зато Пашке загрузили, помимо его одежды, пару банок тушёнки и сухарей не меньше килограмма. Причём, чтобы они не превратились в крошку по дороге, бабушка уложила их в небольшую медную кастрюльку.

Прикинув немного, баба Лиза распорола одну из своих плотных зимних юбок и сшила для себя точно такой же заплечный мешок. Вот это она правильно сделала. Руки у неё сразу освободились — теперь можно было тащить тот самый тяжеленный тюк с дагестанским ковром. Вообще-то у бабы Лизы тюков набралось порядочно. Вернее, вначале их было всего два. Но во время очередного своего похода в контору ХГЗ эвакуационная комиссия пообещала, что нас вывезут в товарной теплушке, куда будут погружены ватники, инструменты и спецодежда.

Это была реальная надежда покинуть город.

Харьков, который я видел совсем недавно зелёным и цветущим, стремительно превращался в ад. Город был обречён, и это чувствовалось во всём. Наряду с гулом немецких самолётов, главным звуком Тюринки стал непрерывный стук молотков — уезжающие наглухо, крест-накрест заколачивали окна своих брошенных домов досками.

Накануне Пашка тайком водил меня к Журавлевке, и увиденное там стояло у меня перед глазами. Прямо у дороги, на вытоптанном пыльном газоне, три женщины ломами и заступами тяжело долбили сухую августовскую землю. Они копали могилу. Мужчин на Тюринке почти не осталось — все сутками не выходили из цехов, демонтируя станки, загружая их в эшелоны, или уже ушли на фронт. Гроб для погибшего от осколков соседа сколотили из обычного заборного штакетника, и сквозь огромные щели грубых досок отчётливо просвечивала серая мешковина савана.

Люди шёпотом, оглядываясь на редких милиционеров, пересказывали друг другу совсем жуткие вещи. Оказывается, во время первого мощного налёта двадцать седьмого июля несколько немецких фугасов упали прямо на старое Пушкинское кладбище. Бомбы разворотили склепы, и взрывная волна буквально вывернула мертвецов наизнанку, перемешав истлевшие кости прошлых веков со свежими трупами застигнутых налётом прохожих. От этих рассказов у меня, пятидесятилетнего мужика, мороз шёл по коже.

Сам город напоминал растревоженный муравейник. Улицы были забиты сотнями тысяч измученных, запыленных беженцев из Правобережной Украины, которые шли бесконечным потоком, толкая перед собой тележки с узлами и плачущими детьми. Воздух был пропитан едким, першащим привкусом гари — где-то на окраинах догорали разбомбленные склады. Харьков превращался в ловушку, из которой нужно было бежать.