Глава 11

— Ася —

Что это было? Глазная болезнь? Или какое-то безумие? Та блондинка в аэропорту предупреждала, что он дикий, но я даже не предполагала чтоб настолько!

У него же и вправду зрачки испарились? Раз — и глаза этого громилы превратились в два бездонных провала. Может, у меня адреналиновый шок? Или психоз на почве перегруза? А может, мой измотанный мозг просто выкрутил воображение на максимум, как старый телевизор с помехами?

Да, точно! Это банальная усталость! У людей зрачки не сбегают с места службы. Во всяком случае, у нормальных.… А если он мутант?!

От этих мыслей хочется дико хохотать — не от радости, а истерично, надсадно. Я прижимаю ладонь к губам, сдерживая этот порыв. Они горят, пульсируют, до сих пор помнят тот его «поцелуй», назвать который поцелуем — язык сломать. Скорее, это было медленное, методичное поедание!

Фу! Омерзение! Хочется вымыть рот с хозяйственным мылом, до скрипа! Но всё, что я могу здесь и сейчас — набрать в рот ледяной воды, прополоскать и вытереть губы в четвёртый раз, пока кожа не онемеет!

Идиот. Наглый, непробиваемый идиот! Не человек — существо без кожи и стыда! Его беспардонность, умение ломать границы одним взглядом, вызывают в голове когнитивный диссонанс размером с Марианскую впадину! Разве так ведут себя задержанные? Нет! Они или оправдываются, или трясутся! А этот… глумливо доминирует!

Манипулятор. С юмором, граничащим с интеллектуальным мародёрством. Порочный и опасный, как неучтённая боеголовка, как стихийное бедствие в форме человека! У которого границ — ноль, а харизмы — плюс сто!

Почти насильно выталкиваю из головы мысли об этом типе. Хочется вдохнуть дихлофоса — может, хоть так воспоминания отравятся к чёртовой матери!

Выхожу из уборной. Топаю в кабинет разбитая, на грани нервного срыва и обморока, но не успеваю дойти, как голос Зотова гремит с другого конца коридора:

— Капитан Зайкина! Ко мне, живо!

Чёрт побери! Этот день явно поставил цель раздавить меня в лепёшку!

Иду к кабинету полковника, судорожно вспоминая хоть один приём от местного психолога. Дыхание «по квадрату», кажется. Дышу, как загнанный заяц, который плетётся на растерзание к медведю.

Перед дверью серьёзно думаю: а не перекреститься ли? Ну, так, на всякий пожарный. Но не успеваю — дверь распахивается, и оттуда вылетает Каменев, злой как чёрт, которого не пустили на шабаш. Его колючий взгляд впивается мне прямо в лицо.

— А-а, — тянет он. — Вот и вы, капитан.

Он строит такую гримасу, что мой только что обретённый дзен летит к чертям, а мысли об увольнении снова проносятся в голове, как единственный спасательный круг.

— Вы с рапортом? Или ещё поборитесь? — словно читая мысли, спрашивает этот кретин в погонах.

И я бы не язвила, честно! Я всегда — образец сдержанности, но сегодня мой уставной фундамент дал трещину.

— А вы на успокоительных? Или сейчас взорвётесь?

Подполковник багровеет за полсекунды, словно давно кипящий чайник. Напряжение между нами нарастает, искрит, как оголённый провод. Чувствую, будто его ноздри пытаются всосать весь кислород из коридора, чтобы я задохнулась. От него веет не просто злобой — настоящим, неприкрытым безумием!

— Я добьюсь комиссии по вашему делу, — цедит он сквозь зубы, лицо раздувается, как у воздушного шара. — Служба собственной безопасности уже наготове!

Что ж, свежей новостью не пахнет. Зотов твердит, что эти псы давно держат меня в поле зрения.

Отвечаю ровно, почти безразлично:

— Вся в предвкушении!

Стадия «закипания» достигает пика, и Каменев взрывается:

— Стерва!

Отвечать — себе дороже. Мило улыбаюсь. Ну, как мило — со всей накопленной за день злостью.

Не выдержав, он срывается с места и, надувшись, как гремучий шар, похожий на мину «ёж», топает прочь, заставляя коллег жаться к стенам.

«Минус один противный дядька — уже достижение!» — мысленно утешаю себя, хоть и знаю: самое страшное впереди.

Собираться с силами бесполезно — их нет. Тело требует немедленного горизонтального положения, сердце колотится, словно просится на выход. В висках стучит, в такт этому стуку я барабаню по двери кабинета Зотова.

— Вызывали? — мой голос звучит хрипло и глухо, отражаясь от деревянных панелей на стенах.

Зотов кивает. Молчаливый, хмурый, напряжённый. Выглядит как обычно, но в глазах — мрачная отстранённость. Ясно: дело — дрянь.

— Садись, — бросает он привычно-повелительно.

Плетусь к стулу, мысленно уже попрощавшись с погонами. Предчувствие — хуже некуда. А ведь я должна была справиться с тем громилой! Что-то раскопать! Но облажалась — громко, ярко, эффектно.

— Ну что ж, — начинает полковник, как только я валюсь в кресло. — Перейдём к сути.

Киваю. Дёргать и без того расшатанные нервы сегодня не стоит.

— Каменев всерьёз за тебя взялся, — в голосе Зотова — сталь и усталость.

— Уже есть приказ?

— Нет, но это вопрос времени.

Каменев — тот ещё подонок, но дело доводит до конца. Двоих наших он уже вытурил со службы за последний год.

Зотов молчит, хмурится, разглядывает свои пухлые, в морщинках пальцы, похожие на остывшие сардельки. Лицо — как маска печального клоуна после провального выступления.

Он резко встаёт, топает к сейфу. Поворот ключа — по кабинету разносится скрежет металла. Достаёт два гранёных стакана и бутылку коньяка. Дорогого, наверное, раз прячет её под замком от уборщицы.

Возвращается, молча шмякается в кресло. Звякает стаканами, ставит на стол. Открывает бутылку, наливает — сначала себе, потом мне, пододвигает стакан по столешнице. Ловлю его на удивление ловко, учитывая, что вся разбита.

— Наша служба и опасна, и трудна, — как надгробную речь, произносит полковник и осушает стакан одним залпом.

Морщится, закусывает тыльной стороной ладони. А вот я пить не решаюсь. Смотрю на стакан, как на детонатор. Знаю точно — один глоток, и я уйду в астрал без обратного билета. Стоит жидкости коснуться горла, и вся накопленная за двое суток усталость прорвётся внутрь, смывая остатки воли. Я и так держусь на голом упрямстве и адреналине, любой допинг даже глоток воды, вырубит меня в два счёта.

— Чего не пьёшь? — голос Зотова вдруг становится почти отеческим. — Стесняешься? Или боишься, что по заднице ремнём отвешу?

Усмехаюсь. Зотов — тот ещё тип, способный и на такое.

— Пить — значит признать поражение, — выпаливаю и отодвигаю стакан.

Полковник кривит губы в подобии улыбки. Взгляд теряет былую отстранённость.

— Удивляюсь я тебе, Ася, — говорит он низко. — И искренне восхищаюсь.

Ой, а это уже что-то новенькое! В последнее время восхищаться можно только моему идиотизму и бессмертию, с которым я вляпываюсь в дела, где таких как я, размажут по ковру и не заметят.

— Говорил мне твой отец, что ты — эталон храбрости. А я спорил. Уверял, что ты и служба в органах — вещи несовместимые.

— Возможно, так и есть.

Хотя внутри согласна на все сто. С моими моральными принципами, полиция считаться не готова, а система тем более. Тут таких принципиальных едят на завтрак тройными порциями.

— Тебе бы к этой храбрости ещё мозги! — усмехается Зотов и снова наливает коньяк, уже щедрее. Поднимает стакан, будто чокается со мной. — За них и выпьем.

Выглядит это как поминки по моему рассудку.

На этот раз ему нужно два глотка, что бы опустошить содержимое. Ставит стакан со звоном, нюхает рукав.

— Итак! — вдруг решает он, и голос снова становится твёрдым, полковничьим. — Уйдёшь в отпуск. На пару недель.

Это конечно не увольнение, которого я ждала, но тоже обидно!

Раздражаюсь мгновенно:

— Может, сразу уволиться?

— Может, и так, — кивает он. — Но сначала — в отпуск!

И это не предложение, а приказ. Тут же добавляет:

— Погуляешь, отоспишься. Приведёшь себя в порядок,… а то щёки впали, как у вампира после поста. Глядишь, и Каменев остынет, и безопасники выдохнут.

Всё ясно. Зотов решил действовать старым путём. Но тактика страуса — не мой профиль!

Прятаться в кустах — стратегия для тех, кто боится испачкать форму. А я свою уже запятнала с этими нераскрытыми делами и проклятым поцелуем с подозреваемым! Дважды! И терять мне больше нечего. По мне так лучше сгореть в эпицентре, чем задохнуться дымом, пока ждёшь спасателей. Если идти на дно, то с гордо поднятой головой и с полным боекомплектом решительности.

— У нас дел — вагон! — бросаю последний аргумент.

— Вагон дел у неё! — отрубает Зотов. — А ты, какого хрена очередной висяк в отдел тащишь, а?!

Это он про того амбала. Знала бы я в аэропорту, во что это выльется, ни за что не повелась бы на слезливую мордашку той блондинки. Но тогда казалось — этим делом смогу выкарабкаться, ретироваться. А то раскрываемость в отделе падает быстрее, чем метеорит.

— То-то же! — фыркает полковник на моё молчание. — История с тем воякой из спецслужб тебе звёздочку не принесла, а теперь главное — чтобы остальные не полетели.

Зотов снова наливает себе, уже до краёв, будто общаться со мной он готов только в состоянии глубокого алкогольного погружения.

На этот раз ему требуется четыре глотка. После он выдыхает, словно дракон, очнувшийся от вековой спячки. С жаром и перегаром, который смешивается с душным воздухом кабинета, оседает на коже липкой плёнкой.

Полковник протягивает мне чистый лист и ручку.

— Пиши заявление на отпуск.

— Но я же…

— Ася! Пиши!

Его взгляд — стальной, без единой трещины для возражений. Заставляет проглотить все слова разом.

А ведь, может, это и к лучшему? Отпуск — это же замечательно! Буду спать до победного, наконец-то свожу кота на груминг к тому мастеру, перед которым все коты падают на спину. И обязательно, клянусь, полью свой многострадальный фикус. Начну с ним задушевные беседы о смысле бытия — потому что в четырёх стенах моей квартиры за две недели одиночества я точно свихнусь!

— Или отпуск, или увольнение, — отрубает Зотов, чётко и безжалостно, словно в нём растворилась вся его человечность. И, подозреваю, бутылка коньяка тоже!

Чёртов старик!

Хватаю ручку, листок. Царапаю бумагу так, будто высекаю слова на камне. Каждая буква — выстрел по нервам и остаткам самообладания. Между строк проступает рожа этого проклятого амбала! Именно из-за него и его «сверхсекретной» группы с «засекреченными» данными меня сейчас списывают в архив! Кретин! Мерзавец! Ещё бы немного… и я бы распутала этот клубок и вытрясла из дела всю грязь до последней пылинки!

— Умница! — произносит полковник без тени похвалы, и моё заявление с шуршанием исчезает в недрах его стола.

Подрываюсь с места — внутри всё кипит от несказанного. Но на языке — лишь отборный мат, за который Зотов отправит меня в отставку. Не на две недели, а навсегда.

Щелчок кобуры, холодная сталь табельного в руке не проясняет мысли, а лишь раскручивает вихрь бессильной ярости. Со звоном швыряю пистолет на стол, гордо вскидываю подбородок и разворачиваюсь к выходу.

— Табельное сдавать не обязательно, — звучит сзади голос Зотова. — Забери.

Интересненько! У нас что, революция? Новые порядки?

Поворачиваюсь на каблуках. Зотов кивает в сторону оружия:

— Забери, говорю!

Ладно. Нерешительно беру пистолет, чую подвох за версту. Задвигаю в кобуру, щёлкаю застёжкой. Всё это время не отвожу глаз от полковника. А он сидит в кресле с такой недовольной миной, что всё больше напоминает моего отца, который с точь-в-точь таким же лицом вёл переговоры с моим бунтующим подростковым «я». Та же смесь бессильной злости и глухого разочарования.

И прежде чем я скрылась за дверью, он добавил своё фирменное:

— Но если узнаю, что ты им воспользовалась… сам сдам тебя в службу безопасности!

Классика! Запретный плод — любимая игра Зотова в моральное превосходство. Это как дать ребёнку конфету и сказать: «Смотри, но не ешь!»

Возвращаюсь в свой кабинет абсолютно опустошённая. Тело не просто ноет — оно разваливается на запчасти. Но усталость тонет в гремучем коктейле из злости, паники и детской ощутимой, острой, неприятной.

— Отстранили? — тут же встревает Вася, завидев меня в дверях.

— В отпуск отправили! — фыркаю я.

— Везёт! — подаёт голос Виталя и тут же ловит мой испепеляющий взгляд. — Ну а что? Отдохнёшь, пока мы тут с собачьим помётом возимся и старушек успокаиваем!

Да, мы так и не раскрыли дело о пропавших домашних любимцах! Простите, были дела поважнее! Но слова коллеги действуют на нервы.

Готова рыться в собачьих кучах, лишь бы не грызть себя в одиночестве и не мечтать пристрелить одного наглого сверхсекретного гориллу!

— О, ребят! — восклицает Вася, и в его глазах загорается лампочка очередной блестящей, но идиотской идеи. — Может, в бар сгоняем?

От одного слова «бар» меня чуть не выворачивает!

— А что… я бы расслабился! А то голова скоро лопнет от всего этого дерьма!

И две пары глаз уставились на меня в немом ожидании вердикта.

Идея заведомо отстойная, но кажется, мне и правда не помешает выдохнуть. Два жутких дня давит на нервную систему, а воспоминания про этого гладиатора на чувство собственного достоинства!

А если получится утопить эти воспоминания в алкоголе… это будет просто фантастика!

— Ладно, — капитулирую я. — Раз у меня внеплановый отпуск — я проставляюсь!