Глава 34

— Лис —

Бой шёл по запланированной тактике, ровно до того момента пока наши ебанутые барышни не решили встать в нашу шеренгу! А я предлагал бункер, где мы их прячем, забетонировать на время боя! Альфа сказал не стоит, мол девчонки вряд ли из бункера высунуться, ведь там же дети!

А я как жопой чуял — будет пиздец!

План был идеальный. Ровно до того момента, пока наши ебанутые барышни не решили, что стоять в стороне — это не для них, и не выросли в нашей шеренге в самый разгар заварухи!

А я ведь говорил: «Волк, давай зальём вход в бункер бетоном на пару часов! От греха!» А Босс что? «Да ладно тебе, Лис, там же дети, они от них ни на шаг не отойдут». Ага, щас! У этих амазонок материнский инстинкт, видать, намертво переплелся с желанием оторвать кому-нибудь голову.

Как жопой чуял — будет полный пиздец!

Стоим мы, значит, в этом адовом пекле: вокруг марево от взрывов, грохочет каждую секунду так, что перепонки лопаются. Пули над башкой свистят, ищейки дохнут пачками, орошая бетон своей поганой кровью. И тут наша «подмога» заявляет о себе во весь голос!

Рыжая бестия, Феликсова ведьма, каким-то чудом просочилась на третий этаж казармы. Засела там, как заправский диверсант, и пуляет оттуда своими гранатами прямо по головам охотников. Вспышки такие, что глаза слепит! София тоже времени не теряет — вцепилась в ствол, сидит за металлическим ограждением и методично поливает свинцом любого, кто хоть нос кажет из-за деревьев. Работает четко, как снайпер.

А рядом с ней Альфа наш. Морда красная, как у варёного рака, жила на шее вздулась — того и гляди лопнет. Злой, сука, до чёртиков! Я только рот открыл, чтобы в лицо Альфе выдать:

«Вот! Говорил я тебе — бетонировать их надо было! А ты: «дети, бункер, не выйдут»! Получай спецназ в юбках!», как реальность прилетела под дых.

Якута снимают прямо у меня на глазах. Глухой удар, пыль от бетона, и наш олень северный валится мешком. Матерюсь так, что связки рвутся, хватаю его за шкирку и волоку из-под обстрела. В груди дыра, кровь толчками, но по глазам вижу — злой, сука, значит, выкарабкается.

— Бляха… дай ствол, я сниму ту падлу! — рычит Якут, пытаясь захлебнуться собственным бешенством.

Кидаю ему запасную пушку — пусть развлекается, пока швы не наложили, — и пулей вылетаю обратно на площадку. Адреналин по венам хлещет, пальцы на курке дрожат... И тут в это кровавое месиво врывается третья ебанашка, и всё окончательно летит по пизде!

Дашка. Спецназ наш недоделанный, прости господи. Вылетает прямо на линию огня с автоматом наперевес, а вид такой, будто мы тут не в кровавую войнушку с ищейками играем, а пытаемся стадо розовых единорогов на лужайке окучить!

Я аж замер на долю секунды, наблюдая этот сюр: крохотная девчонка, ствол почти больше неё, а в глазах — решимость уровня «сейчас всех порву, только покажите, на что нажимать».

Одуванчик даже чухнуть не успевает, как её прошивают пули. Валится она на землю, и в этот момент у Оникса окончательно срывает резьбу. Его выщёлкивает мгновенно: человеческое в нём гаснет, остаётся только первобытный ужас и жажда рвать. Он оборачивается зверем на ходу и несётся на охотников, перекусывая им шеи, как сухие ветки. Ну, хули делать, я тоже крови хотел, а зверюга внутри давно скреблась — дал волку свободу.

Так мы всех и скушали вместо завтрака.

А сейчас рвём когти в больницу. Я за рулём, вцепился в баранку так, что пластик трещит. Не сбавляя газа, топлю на полную, хуярю по бордюрам, срезая углы. Машину швыряет в диком заносе, когда я проношусь на красный, едва не опрокинув гружёную фуру на бок. А Оникс сзади, зажимая раны девчонке, орёт как смертник:

— Быстрее, сука! Быстрее!

Куда быстрее, бля?! Стрелка спидометра уже давно на боку лежит, движок ревёт на пределе, выплевывая поршни в радиатор! Но я вдавливаю тапку в пол без всякого разума. В зеркале вижу его безумные глаза и обмякшее тело одуванчика. Если она сейчас загнётся, Оникс не просто вскроется — он весь город в труху превратит.

В салоне густой замес из запаха свежей крови, горелой резины и бешеного адреналина. Воздух настолько тяжёлый, что его можно ножом резать.

Ёбаный одуванчик, сука, ты только держись! Умирать тебе сейчас вообще не по графику, слышишь?!

А она вдруг затихла. Перестала всхлипывать, обмякла на руках у Оникса — кажись, окончательно вырубилась. И эти её последние хрипы, когда кровь пузырилась на губах и выплёскивалась изо рта — страшное зрелище. Да что там говорить, даже мне, прожжённому оборотню, который видал кишки на заборе, эта картина по нервам ебашит так, что руки на руле ходуном ходят.

Оникс сзади завыл — глухо, по-звериному, прижимая её к себе. Этот звук у меня под кожей иголками рассыпается.

— Дыши, мелкая! Только дыши! — рычу я под нос, вписываясь в очередной поворот на двух колесах.

Впереди уже маячит козырек над входом в частную клинику. Я не собираюсь тормозить по правилам — я влетаю на пандус, вынося шлагбаум к чёртовой матери. Нам плевать на протоколы, нам нужно, чтобы наш ахуенный докторишка одуванчика вытащил с того света!

Торможу на ходу, из тачки выпрыгиваю. Оникс с одуванчиком следом. Мчим до выхода. Дверь рывком распахиваю, она бъётся о стену разбрасывая крошево стекла под ноги. Похуй, сейчас не до нежностей!

В клинике при виде нашего дефиле народ вжимается в стены. Посетители, врачи, санитарки — все врассыпную. Ещё бы, зрелище — полный пиздец! Два головореза, голых по пояс, все в копоти и чужой крови, тащат окровавленную девчонку. Чистый экшен, ебать, Голливуд отдыхает!

По коридору, забивая на правила, к нам уже несётся Муха — Альберт Мухин. Главный босс этой богадельни и ахуенный спец. Он в своё время Софию буквально с того света вытащил, так что одуванчика обязан собрать по запчастям. Спасёт, как пить дать, иначе я ему лично глаз на жопу натяну и моргать заставлю!

За Мухой пара санитаров — шкеты по полметра, пыхтят, тараканят к нам кушетку на колёсах. Оникс укладывает на неё одуванчика. Бережно так, сука... Я бы, наверное, так не смог. Слишком много во мне углов и зазубрин.

— Огнестрел! В грудь! — выкрикиваю я, потому что от Оникса сейчас человеческих слов не добьёшься. Ладно хоть в человека обратно перекинулся, и то радость, а то пришлось бы волка на каталке везти.

— Ясно, — бросает Муха, мгновенно переходя в рабочий режим. — Третья операционная! Везите!

Каталка дёргается, колёса визжат. Оникс — следом, как приклеенный. Но Муха замирает перед дверью, загораживая проход своим мощным корпусом:

— Тут будь! — отрезает докторишка.

— Нихуя! — рычит Оникс, и по коридору проходит вибрация от этого звука.

Я бы на месте Мухи его пропустил. Ну его на хрен, это же оборотень на пике срыва. Желваки на ебале ходуном ходят, в глазах — дикий пожар. Одно неверное движение, и Оникс его на ремни пустит. А Муха... он хоть и гора мышц, но всё-таки человек. Смертный, бляха.

Но Муха знает, с кем имеет дело. Про нашу породу мало кто в курсе, но он — в «клубе избранных». И даже это знание не заставляет его отступить. Стальные яйца у мужика.

— Такие правила! — надавливает он голосом, не отводя взгляда.

— Оникс! — решаю встрять, пока здесь не началась вторая серия бойни. Хватаю его за плечо, сжимая до хруста. — Дай им работать!

Оникс вцепился в металл кушетки так, что та жалобно хрустнула. Зубами скрипит, челюсти видать у него свело — того и гляди зубы раскрошатся. А потом медленно, по одному, разжимает пальцы, оставляя на поручнях глубокие вмятины. Двое санитаров, окончательно обосравшихся от его вида, дают по газам и увозят девчонку вглубь коридора.

Муха уже навострил лыжи следом, но Оникс перехватывает его за локоть и рычит прямо в лицо:

— Если она не выживет…

— Дай угадаю: разнесешь клинику до самого фундамента? — фыркает Муха, даже не моргнув.

Видать, Альфа ему уже читал лекции о «темпераменте» нашей породы, пока ждал Софию из операционной. Ну и заебись. Если док в курсе, какой филиал ада здесь разверзнется, если одуванчик загнется, — будет пахать за десятерых.

— Сделаю всё, что в моих силах! — бросает Муха и уходит за каталкой, на ходу бросая медсестре: — Мария, запиши: на понедельник вызвать строителей. Кажется, во втором крыле снова намечается капитальный ремонт…

Не успевает дверь за ним захлопнуться, как Оникс с разворота ебашит в стену. Кулак проходит сквозь гипсокартон и кирпич как сквозь масло, пробивая её к хуям насквозь. Пыль, крошка, грохот — классика нашего «культурного» отдыха.

— Эй, — зову его, пока он окончательно не ушел в астрал. — Она справится! Точно справится!

— Проваливай... — рычит Оникс, и звук этот идет откуда-то из самых кишок.

— Она не только тебе дорога, — бросаю я, видя, как он закипает.

В глазах у него — багровый туман. Хватает меня за плечо, заносит свою лапищу, сжатую в пудовый кулак. А я стою и думаю: «Ну, сука, и заебись! По щам получить сейчас — самое то, хоть мозги на место встанут». Готов уже принять подачу, но тут в нашу симфонию врываются еще двое.

Феликс вклинивается между нами, плечом отталкивает Оникса.

— Всё, хватит! — зырит то на него, то на меня, как дрессировщик на взбесившихся тигров.

— Оникс... — подает голос рыжая ведьма, подходя ближе. — Пожалуйста, не здесь.

Тот зубами скрипит так, что искры скоро полетят, но всё-таки кивает. Сдувается немного. А жаль! Я уже настроился на хорошую затрещину, адреналин-то девать некуда.

— На, прикройся лучше! — Вера швыряет Ониксу какую-то футболку. — И ты надень! — вторая летит мне прямо в рожу. — А то с ума сведёте пациентов своими торсами в крови... у людей, может, сердце слабое!

— Да хоть жопа! Похуй! — отчеканиваю я, но шмотку всё-таки натягиваю. Плечи жмет, футболка явно не моего размера, но хоть прикрыл этот кровавый маскарад.

Тело деревенеет, мышцы наливаются свинцом, и меня неумолимо тянет к полу. Я сползаю по стене, усаживаясь прямо на холодный гранит. Рыжая что-то безостановочно трещит Ониксу, пытаясь склеить его разлетающуюся психику, Феликс жалобно вздыхает, а я, сука, глаза закрываю — и перед лицом снова Ася!

Что бы я делал, если бы это её сейчас «шили» в операционной? Ёбнулся бы, наверное, окончательно. Одно знаю точно: если её сердце перестанет биться, я этот мир в клочья разорву, камня на камне не оставлю!

Так, надо переключиться, пока эта дьявольская девчонка не захватила мои мозги.

— Ты чего прилетел? — спрашиваю Феликса, не открывая глаз.

— Волк отправил, — отвечает он, присаживаясь рядом. — Софи волнуется, да и мы все…

— Как Якут? — хриплю я, вспоминая, как тащил его тушу с поля боя.

— Что с этим цепным псом сделается! — фыркает Феликс в своей обычной драматичной манере. — София его сейчас скальпелем пару раз потыкает для профилактики — и очухается наш «северный олень». Жить будет, ещё и добавки попросит.

Я усмехаюсь. Якут — кремень, его просто так не свалишь. Но в коридоре снова повисает эта давящая тишина, прерываемая только тихим скулежом Оникса. Он сидит, вперившись взглядом в одну точку, и я кожей чувствую его неуёмную боль.

Больничное крыло окончательно вымирает. Санитарки вместе с админами, от греха подальше, вывели последних пациентов — видать, наш вид и дыра в стене подействовали убедительнее любых инструкций по эвакуации. Даже Феликс с Ведьмой куда-то испарились, оставив нас в этом стерильном склепе. А я сижу. Сам не знаю, какого хера до сих пор здесь торчу.

Сидим с Ониксом друг напротив друга. Я на него пялюсь в упор, он сидит с закрытыми глазами, но, сука, мой взгляд кожей чувствует — напрягается, снова зубами скрежещет, как старый станок.

Самое время для задушевных бесед, ага. Декорации — зашибись. Мне уже окончательно похуй, поэтому я начинаю первым:

— Не думай, что я буду пытаться её отбить, — мой голос в пустом коридоре звучит на удивление тихо и хрипло.

Оникс медленно открывает глаза. В них — серая пыль и усталость вперемешку с яростью.

— Тогда какого хуя ты здесь?

— Не знаю, — выдаю чистую правду, дёргая плечом. — Она мне не безразлична, это факт. Скрывать не буду.

Он морщится, как от зубной боли, кулаки до хруста сжимает. Видать, в его башке картинка одна: как я снова буду пытаться затащить его девчонку в койку. Ошибаешься, брат! У меня на неё сейчас тупо не встанет, даже под дулом пистолета.

— Сначала хотел трахнуть, да, — вываливаю чистосердечное, глядя ему прямо в зрачки. — Было дело. Но сейчас… нет.

— И что, блядь, поменялось? — он буквально пронзает меня взглядом-рентгеном, ища подвох.

— Она твоя истинная, — отвечаю на полном серьёзе, без грамма стёба

Оникс замирает. Ярость в его глазах сменяется коротким недоумением. Он-то знает, что я — последний циник в стае, который в сказки про «половинки» верил меньше, чем в честных ментов.

— А меня, кажись, своё собственное проклятье настигло. Бля!

Оникс усмехается — криво, одними губами, но в глазах уже нет того бешеного желания вскрыть мне глотку. Он разглядывает меня, как будто видит впервые за долгое время.

— Чё за проклятье? — спрашивает ровно, и в этом голосе я слышу слабый отзвук нашего старого братства.

Эта интонация дарит надежду, что топор войны мы всё-таки закопаем. Сука, это же мой брат! Не по крови — по духу, по каждой прожитой заварухе. Мы же с ним всё делили: и последнюю корку хлеба, и радости, и даже первую бабу.

Решаю, что пора вывалить карты. Может, хоть так он свою ревность окончательно задушит и поймёт, что на его Дашку у меня в башке места нет. Достаю телефон, нахожу ту самую фотку Аси за секунду — она у меня всегда под рукой, как проклятый оберег. Протягиваю Ониксу.

Тот берет мобилу. Долго, пристально изучает мою копшу. Вглядывается в её погоны, в этот упрямый взгляд, а потом выдаёт с фирменным сарказмом:

— Фотка бабы в телефоне — это уже диагноз.

— Согласен, — устало бросаю я, откидывая голову на холодную стену.

Диагноз — это ещё мягко сказано. А то, что мой хер встает по стойке смирно только на эту легавую — это уже приговор. Окончательный и обжалованию не подлежит.

Вынимаю сигарету зубами, чиркаю зажигалкой. Пачку кидаю на скамейку рядом с Ониксом — тот подхватывает, прикуривает следом. То, что мы в стерильной больнице, сейчас вообще нахуй не волнует. Нам этот дым нужен больше, чем кислород, иначе точно разнесём тут всё по кирпичику от внутреннего передоза!

— Норм, — бросает он, возвращая мобилу с фоткой Аси.

— Я твоего мнения не спрашивал, — усмехаюсь я, затягиваясь до самого дна лёгких.

— Она же мент, — уточняет Оникс, будто это не очевидно по её колючему взгляду и форме.

— И ебашит по челюсти — будь здоров! — вспоминаю я наш «ласковый» контакт.

— Проблемная? — прищуривается он.

А хули нет?! Другого подарка от вселенной ждать не стоило! Если Лис вляпался, то в самый эпицентр катастрофы.

— Как и все они! — выдаю в ответ, намекая кивком в сторону операционной, где штопают его одуванчика.

Ржём оба — сухо, тихо, с хрипотцой. Закуриваем по второй, не дожидаясь, пока догорят первые. Больничный коридор заполняется густым табачным маревом, скрывая дыру в стене и наши окровавленные рожи. И в этом смоге мы сидим друг напротив друга и тупо пялимся в пустоту.

Пиздато будет, если у нас всё станет как раньше. До того, как в нашу дружбу на полной скорости влетела торпеда по имени Даша и разнесла всё в щепки. Кажется, шторм утихает, оставляя после себя только горький привкус никотина и общее на двоих безумие.

Вообще всё, что между нами произошло — полный зашквар, бляха! Из-за нихуя воевать начали, как два цепных пса над пустой миской. Ну, а хули — он залупаться начал, когда его волчара у руля встал, учуяв истинную. Там уже не мозги работали, а инстинкты. Да и я хорош, сука! Гордость и собственное эго шары залили так, что берегов не видел.

Ладно, хоть теперь всё на своих местах. Зная, что этот упрямый баран первым никогда на мировую не пойдёт, иду на таран сам. Подаюсь вперёд, протягивая ему руку:

— Мир?

Он долго, чертовски долго на мою лапу пялится, разглядывая рисунки на моей руке.

Видать, вспоминает, как мы эту татуировку били — тибетскую мазню. Молодые были, зелёные, рванули на Тибет, накурились там какой-то травушки-муравушки с местными шаманами... Ну, я на спор и ёбнул сие «искусство» аж на обе, сука, руки! Ебанутый, пиздец! Наутро ржали до хрипоты, глядя на этот шедевр. А сейчас вот — хожу с «рукавами» по самые гланды. И эти рисунки теперь напоминают не юношеский проёб, а то, что в самой хуёвой ситуации у тебя есть такой ахуенный друг. Брат. Твоя опора!

— Мир! — выдыхает он и сжимает мою лапу так, что кости трещат.

Ахуенно! Это именно то, что сейчас было надо — понимание, что прежняя жизнь возвращается, и мы снова одна стая.

— Ты это… возвращайся в стаю, — выдыхаю я вместе с сизым дымом, глядя куда-то в потолок.

— Что, заебался воевать с моей прогой? — Оникс скалится, довольно так, по-хозяйски.

— Братан, это не прога, — прыскаю я сквозь зубы, качая головой. — Это ебаный набор алгоритмов под названием «Сломай мозг Лису»! — ржу, глядя на его мину. А он, ебать, нахохлился сразу, как пуп земли, важный такой!

Всё как всегда. По его ебалу можно прочитать только одно: «Я, бляха, король этого мира!». И, признаться, мне этого высокомерного ебала жесть как не хватало всё это время.

— А вообще… — добавляю я уже тише, — хуёво в стае без твоей вечно кислой рожи.

Он тихо смеётся, затягиваясь и хмурясь на дым. В этой мертвенной больничной тишине слышно, как чётко стучит собственное сердце и как нервы рвутся один за другим. Чпуньк-чпуньк. Натяжение запредельное.

Сейчас бы делать отсюда ноги. Рвать когти к Асе, потому что сил нет, как скучаю! Ворваться к ней, с порога зажать. Сразу раздеть, пока она не очухалась — натянуть по самое не хочу! И по щам получить в процессе, естественно. Она по-другому не умеет, темпераментная моя.

Моя, бляха, королева воинов!