Глава 38

— Лис —

После десяти минут пререканий Мухе всё-таки удаётся вышвырнуть меня в коридор. Буквально выставил за дверь как паршивого пса, когда в палату набилась целая делегация всезнаек в белых халатах. Сам же докторишка, не теряя ни секунды, рванул в соседнюю операционную — там Якут, которому помощь нужна была ещё вчера, а сегодня он и вовсе решил стать невзебенным дуршлагом.

По коридору до самой операционной тянется жирный кровавый след, исчезающий под дверью. Сначала там воцаряется глухая, зловещая тишина, а следом раздаётся такой рёв Якута, что, кажется, даже краска на стенах начинает отшелушиваться.

Дверь с грохотом распахивается, и в коридор буквально вылетает Феликс, едва не сбив меня с ног.

— Живодёр! — пыхтит он, с силой захлопывая дверь и едва сдерживаясь, чтобы прямо сейчас не разнести это медицинское царство к ебеням. — Он там его на живую, кажись, шить собрался! У Якута от наркоза уже иммунитет, а этот псих в халате только скальпелем машет!

Феликс приваливается к стене, вытирая пот со лба. Руки у него по локоть в чужой крови, взгляд дикий.

— Ну и денёк, сука... — бормочет он, косясь на закрытую дверь палаты Аси. — Твоя-то как? Муха хоть что-то обнадеживающее хрюкнул перед тем, как тебя попёрли?

Я молчу, сверля взглядом белое полотно двери. В голове набатом бьёт только одна мысль: как я, сука, это проморгал? Как, бляха, допустил, что она попала в руки этим уёбкам? Понадеялся сука на Васю! Самоуверенность вылезла боком, и теперь цена моей ошибки лежит там, за стеной.

— Сказал, осмотрят, — наконец выдавливаю я, чувствуя, как кулаки сами собой сжимаются до хруста. — Ждём.

— Как она вообще у ищеек оказалась? — Феликс не унимается, топчется рядом, размазывая кровь по футболке.

Закрываю глаза. Удерживать внутри ядерный взрыв удаётся с огромным трудом, а Феликс со своими ебучими вопросами сейчас вообще не вовремя. Но даже с закрытыми веками я кожей ощущаю его сверлящий, непонимающий взгляд.

— Без понятия, — буркаю в ответ.

Из кармана Феликса раздаётся настырный визг мобильника. Тот подрывается, вынимает сотовый, кривится, глядя на экран, и со скрипом зубов сбрасывает звук до минимума.

— Волк… бляха. Что ему сказать?

Я резко выхватываю телефон у него из рук.

— Сам поговорю. А ты мотнись обратно в депо.

Феликс нахмуривается, в глазах пробегает искра мысли — соображает он и правда туго, когда дело не касается стрельбы.

— Кажись, у неё там ствол остался. Телефон и ксива наверняка где-то в том дерьме валяются. Надо забрать всё подчистую, чтобы ищейки не начали под неё капать.

— Понял, — кивает он и испаряется в сторону выхода так быстро, будто за ним черти гонятся.

Ещё мгновение пялюсь на мобилу Феликса. Волк не перестаёт трезвонить, экран мигает, как детонатор. По-хорошему, Альфе надо вывалить всю правду, но… я кожей чувствую, что он охренеет от такого расклада.

Первое: Ася знает слишком много. Что конкретно — без понятия, но нутром чую, что дохуя. Она видела то, что легавым видеть не положено, а именно ищеек. И что она услышала сидя у них в «гостях»… догадаться не сложно!

Второе: она не поддаётся внушению. Это уже не просто странно, это пиздец в квадрате. Аномалия, которую стая может захотеть «утилизировать» от греха подальше.

И третье, самое паршивое: из-за неё я подставил своих. Якут вон в соседней операционной дырявый валяется и кроет матом мироздание. А Феликсу придётся пиздеть нашему Альфе, так же умело, как делаю это я!

— Да, — отвечаю на звонок, стараясь, чтобы голос не дрожал от бешенства.

— Какого хуя, Феликс?! Где все, бляха?

Рёв Волка в трубке такой, что телефон едва не вибрирует в руке.

— Это Лис.

— Лис? — Я не вижу его, но, сука, кожей чувствую, как у него сейчас перекашивается морда. — Что там происходит? Где вас черти носят?

— У нас тут… — откашливаюсь, подбирая слова попроще, чтобы не спалить лишнего. — Якут у Мухи. Снова дырку схлопотал. Свежую.

Слышу, как Альфа на том конце тяжело пыхтит. Сдерживает мат? Возможно. Но, скорее всего, просто собирает остатки терпения в кулак. Да, бляха, с нашей стаей железные нервы — это расходный материал! С каждым разом пиздец становится всё краше и масштабнее.

— Нарвались на ищеек, — поясняю я, глядя на кровавый след на керамограните. — Кажись, вчера не всех прикопали, вылезли недобитки…

— Как вы, блядь, их нашли?! Вы что, по запаху тухлятины ориентируетесь?

— Случайно, — пизжу я, не моргнув глазом и без капли сострадания к его душевному спокойствию.

— Ща приеду! Ждите там!

— Нет, — жестко пресекаю я. — Сами разберёмся. Не переживай. Лишний шум нам сейчас не упал.

— «Не переживай»?! — выплёвывает он в трубку. — Да я с вами скоро ёбнусь окончательно! Ни дня, сука, без трэша не обходится!Вокруг вас пиздец материализуется из воздуха, стоит вам только пасти раскрыть!

Его гнев, передающийся через динамик, заряжает и меня. Внутри всё искрит. Хочется въебать — ему, в стену, себе по ебалу! Чтобы, сука, очнуться уже и перестать вести себя как ебучий кретин, вляпавшийся в историю с легавой.

— Всё, бля! — обрываю его пиздёж, чувствуя, как край терпения пройден. — Не пыли! Сказал же — сами разберёмся!

Волк ещё с минуту вдохновенно кроет меня матом, припоминая всех моих родственников до пятого колена, но в итоге, видимо, смиряется с неизбежным.

— Ладно, — бросает он уже тише. — Держи в курсе.

— Есть, — отвечаю я и скидываю вызов.

Мгновение стою в тишине проспиртованного коридора, глядя на погасший экран. Тяжело дышу. Ложь Альфе — это хреновая дорожка, но сейчас по-другому никак.

Взгляд на белую дверь — как на мишень. За ней она. Её запах — мой единственная нить, которая удерживает меня бездны. С одной стороны, этот аромат не даёт мне пойти ко дну, с другой — плавит мозги. И не только мне. Мой внутренний зверь уже без намордника, он скалится, чуя её, и это, сука, смертельно опасно для всех присутствующих.

Курить. Мне жизненно необходимо впустить в лёгкие яд, иначе я разнесу здесь всё к чертям.

Вылетаю на крыльцо. Боковым зрением отмечаю, как работяги корячатся, снимая с петель парадные двери, которые я недавно превратил в груду металлолома. Карнавал удался, ничего не скажешь.

Бляха, надо бы скинуть Мухе бабла на счёт, в уплату этого бедствия! Достаю мобилу, пара нервных тапов по экрану — улетает пол-ляма. Надеюсь, этого хватит и на новые створки для этого «дупла», и на ящик валерьянки для персонала.

Жадно затягиваюсь. Глотаю едкий дым один за другим, не давая себе выдохнуть, пока лёгкие не сводит отвратительным, болезненным спазмом. Только тогда медленно выпускаю плотную серую завесу, выстраивая стену между собой и миром.

Но мысли всё равно там — в палате. В её голове, в которую я мечтаю прорваться, как в защищённый бункер. Кто она такая, блять? Почему с ней всё так сложно, так неправильно, но при этом так до безумия охеренно?

Через пару минут ко мне притирается Муха. Вид у него — как у мясника после смены: белый халат заляпан кровью до самого подбора. Он с мерзким хрустом стаскивает багровые перчатки, отправляя их в урну, и тут же втыкает в зубы сигарету. Прикуривает, затягиваясь с таким животным наслаждением, будто это его последний вдох.

— Пули достали? — спрашиваю, поджигая вторую сигу прямо от тлеющего бычка первой.

— А то, — хмуро бросает он, выпуская струю дыма.

— А хули без наркоза?

Муха тяжело наваливается на стальные перила, глядя на меня так, будто я — его личное проклятие, пришедшее из ада. Пару затяжек он держит паузу, смакуя момент, и только потом выдавливает:

— Это вас София разбаловала. У меня тут не дворец морфия, Лис. Пулю поймал? Будь добр, терпи, как мужик.

Жестко. По-факту. И, сука, справедливо.

Я устало скалюсь, обводя взглядом парковку. Она вымерла. Наш визит сдул всех пациентов, как ураганом — желающих подлечиться резко поубавилось. Муха прослеживает за моим взглядом и морщится, как от зубной боли:

— Заебись бизнес... С вами, псами, я скоро по миру пойду с протянутой рукой.

Он швыряет окурок в сторону урны и, уже разворачиваясь, бросает через плечо:

— К Якуту заходи, он в норме. К девчонке пока нельзя. Как придут анализы — маякну.

Не дожидаясь кивка, он исчезает в пустом дверном проёме, где ещё недавно красовались мои «жертвы». Я добиваю сигарету до самого фильтра, чувствуя, как табак дерёт горло. Глубокий вдох, чтобы вытеснить из лёгких остатки кислорода, и я снова шагаю в этот стерильный ад, насквозь пропитанный антисептиком.

Когда я заваливаюсь в палату, Якут нехотя разлепляет веки. На его лице проступает некое подобие улыбки, больше похожее на гримасу боли:

— Давно меня так не кромсали… — хрипит он.

— Будешь знать, как под пули лезть.

— Из-за твоей девчонки, между прочим!

«Моей девчонки» — эти слова эхом бьют по черепу. От одной мысли об этом праве собственности хочется немедленно кому-нибудь вскрыть черепушку. Но я держу фасад, натягивая на рожу маску абсолютного, гранитного спокойствия.

Плюхаюсь на стул рядом с его кушеткой. Вид у Якута — полная лажа: замотан в бинты, как свежеиспечённая мумия, на белой марле проступают свежие бурые пятна. Но этот северный олень держится почище любого спецназовца — давит из себя тотальный похуизм, будто он тут на курорте, а не с дырками в теле.

— Волк звонил, — роняю я, и маска безразличия с его лица слетает в ту же секунду.

Якут впивается в меня взглядом: «И?»

— Орёт, как подорванный.

— Кто бы сомневался, — он снова скалится. — С вами, бляха, не соскучишься. Сначала один волчонка из деревни припер…

Это он про Феликса и его закидоны.

— Второй флешку проебал…

А это уже привет Ониксу.

— А теперь, сука, третий завис на легавой, которая в гробу видала всё наше волчье внушение…

А вот это уже, кажется, камень в мой огород.

— Об этом ему знать не стоит, — выцеживаю я сквозь плотно сжатые зубы.

— Что конкретно? Что ты, сука, ДиКаприо недоделанный, или что твоя копша — с титановой бронёй вместо мозгов?

— Бля… — протягиваю я, чувствуя, как внутри закипает свинец. Желательно и то, и другое.

Бесит. Бесит до хруста в кулаках, что я реально помешался на этой Зайке. И вдвойне вымораживает то, что я вынужден крысить это от Волка.

Якут, видимо, ловит мою волну бешенства. Он резко откидывает одеяло, пытается приподняться и, кряхтя от боли, выдаёт:

— Остопиздел мне этот лазарет!

Дверь в палату распахивается, и на пороге замирает медсестра. Девчонка вцепилась в поднос так, будто это её единственный спасательный круг в океане с акулами. Карие глаза испуганно мечутся между мной и Якутом. С виду — совсем малявка, из тех, что ещё вчера в куклы играли, но белый халатик, натянутый на неокрепшую фигурку, намекает на наличие совершеннолетия. Она нервно поправляет идиотский чепчик, сползающий на лоб, и выдавливает из себя вежливую, насквозь пропитанную страхом улыбку.

— Мне… велено вам лекарство дать, — едва слышно шелестит она.

Якут, который секунду назад помирал и проклинал больничку, мгновенно перегруппировывается и «ныряет» обратно в койку. Всё его бешенство испаряется, уступая место хищному блеску в глазах. Этот северный олень скалится уже не от боли. И по этому довольному ебалу я тут же просекаю, что у него в штанах сейчас такой стояк, что можно сваи забивать.

— Задержусь, пожалуй! — роняет он, пожирая малявку взглядом.

Ебануться. Человек пять минут назад одной ногой в могиле стоял, из него серебро выковыривали, а он уже готов трахать всё, что движется. Волчья натура во всей красе — гормоны прут через край, перекрывая даже предсмертные судороги.

— Проходи, милаха, — растягивает он слова, превращая голос в тягучую патоку.

Девчонка заливается краской так густо, что, кажется, сейчас загорится. Краснеет до самых кончиков ушей, становясь на вид ещё на пятак лет моложе. Реально, сопля. Муха совсем берега попутал — набирает в персонал школьниц, которые, небось, клизму от укола не отличат, а потом на нас лает, что мы ему бизнес портим.

Она шумно сглатывает, прикрывает за собой дверь и семенит к койке, уткнувшись взглядом в поднос. А Якут.… Якут не просто смотрит, он её раздевает, препарирует и съедает живьём.

Давно я не видел его таким довольным — с тех самых пор, как сучка Наталья кинула его через хуй и свинтила обратно в картель.

— Вот… это… выпейте… — заикаясь на каждом слоге, она протягивает ему стакан и горсть таблеток.

Якут заглатывает колёса, даже не моргнув, не отрывая глаз от её лица.

— А ещё чтодатьвелели? — вкрадчиво уточняет он.

Девчонка зависает. Хлопает ресницами, губы дрожат — святая простота, а не медсестра.

— Только… таблетки, — выжимает она из себя. — Они помогут снять боль и…

Якут выбрасывает руку, хватает её за тонкое запястье и резко дёргает на себя. Она вскрикивает, едва не опрокинув поднос.

— Знаю ахуенную анестезию, показать? — рычит он ей прямо в лицо, и в этом рыке больше похоти, чем угрозы.

Ох, бля… Пора линять, а то Якут сейчас окончательно разойдётся и разложит эту соплю прямо на больничной каталке. Но не успеваю я подняться, как в палату метеором влетает Муха.

Девчонка отскакивает к окну так резко, что поднос с грохотом летит на пол.

— Мария? — голос Пилюлькина звучит как удар хлыста. Сталь, от которой даже у меня зубы сводит.

— Я… таблетки вот принесла… — ошарашенно мямлит она, едва не задыхаясь от испуга. — Уже ухожу!

И вылетает из палаты пулей. Якут провожает её взглядом, довольно облизываясь — фигурка у малолетки, что надо, и зад, мелькнувший в дверях, явно скрасил его больничные будни.

Муха подходит к кушетке и втыкает в Якута свой фирменный термоядерный взгляд. В глазах доктора чётко читается: «Ещё одно движение — и я засуну пули тебе обратно». Якут мгновенно «сдувается», принимая вид обычного, в край заебавшегося пациента.

— Ну и? — тороплю я, чувствуя, как внутри нарастает зуд.

Я же вижу, что он что-то прячет в своем планшете. Какие-то выписки, результаты… всё по моей Асе. Инфа, которая мне сейчас нужнее воздуха.

— Девчонка уже в себя приходит…

Я подрываюсь с места, как ужаленный. Зверь внутри делает кульбит, выбрасывая в кровь порцию адреналина — хочу быть там, прямо сейчас! Но Муха выставляет ладонь, тормозя меня на полувздохе:

— Попридержи зверя, Лис…

И голос у него… ебануться какой мрачный. Холод по коже. Я нехотя плюхаюсь обратно, и ножки стула с мерзким скрипом проезжают по гранитному полу.

— Тут результаты… — он швыряет мне планшет с закреплёнными бумагами.

Хватаю его, впиваюсь глазами в строчки. Из понятного — нихуя, закорючки и куча цифр через запятую. Какая-то латынь, графики, абракадабра от Пилюлькина, которая способна довести до белого каления даже мастера дзен, а меня — и подавно.

— Бляха! Я тебе что, доктор медицинских наук?! — рычу я, едва не ломая пластик пальцами.

— Конечно, нет, — довольно давит лыбу докторишка, наслаждаясь моим бешенством.

Муха медленно отходит к окну, наливает себе воды и выпивает её залпом, явно растягивая момент. Оборачивается он нарочито неспешно, пока мы с Якутом, как два дебила, пялимся на него в ожидании вердикта. А у докторишки ебало такое, будто он только что вскрыл ящик Пандоры и теперь думает, стоит ли нам, смертным, вообще об этом знать. Ответ мне уже заранее не нравится.

— Интересный «образец», — цедит он, и от этого лабораторного термина у меня внутри всё встает дыбом. Но Мухе поебать, он гнет своё: — Я прогнал её кровь через анализатор трижды. Думал, электроника сбоит. Но нет. В её ДНК есть вставки, которые не просто не должны быть в её системе... они не принадлежат ничему, что я когда-либо видел.

Если это должно было меня просветить, то хреново вышло. Я чувствую, как в башке начинает гудеть, будто от высоковольтных проводов.

— Давай по-человечески, Муха… — предупреждаю я, и голос мой больше похож на сдавленный рык.

Докторишка ставит стакан на подоконник, скрещивает руки на груди. И видок у него такой, будто он сейчас объявит о конце света, и он, сука, единственный, кто купил билет в первый ряд.

— Мёртвая зона,— выдает он. — У неё в структуре нейронных связей обнаружен «изолятор». Это не болезнь. Скорее, это... биологический блокпост.

Я молчу, сжимая кулаки так, что костяшки белеют до прозрачности. Якут подаётся вперёд, забыв про свои дырки в грудаке.

— Она не поддаётся внушению, потому что её мозг работает на другой частоте, — усмехается Муха, и в этой усмешке нет ни капли веселья. — Она — «Пустая». Анти-эффект. Ваше волчье внушение работает через эмоциональный резонанс, через зрительную связь. А она эту связь просто... аннигилирует. Её сознание — это чёрная дыра для любого ментального воздействия. Команда заходит внутрь и просто растворяется в ни что.

Я медленно поднимаюсь со стула. Сидеть больше не могу — мышцы сводит судорогой. В груди ворочается зверь, требуя немедленно что-то разнести сломать, либо кого-то приложить об стену. Лишь бы заглушить этот холодный факт: она для меня недосягаема.

— Она не просто не поддаётся внушению, — продолжает Муха, чеканя слова. — Она его пожирает. Любая попытка залезть ей в башку для неё — как лёгкий перекус. Её природа противоречит вашей. Если ты попытаешься надавить на неё со всей дури... её ДНК может просто «выжечь» твой собственный ген к чертям собачьим.

— Дело дрянь,— подытоживает Якут, и в палате воцарилась такая тишина, что стало слышно натужное гудение вентиляторов в кварцевых лампах.

Я провожу ладонью по лицу, пытаясь стереть это грёбаное оцепенение. В башке набатом гудит: я реально надеялся на Муху. Думал, вколет ей какую-нибудь химию, подшаманит в мозгах, и она станет нормальной — покладистой бабой, которая будет поддаваться моему внушению. Но Вселенная, сука, решила поддать газу на повороте, и меня уже тошнит от этой гонки.

— Может, её реально грохнуть, а? — подаёт голос Якут.

Я награждаю его взглядом, который жалит покруче тех маслин, что он поймал. Но этот смертник не затыкается:

— Ну а чё?! Лис, найдешь себе другую тёлку, попроще. А с этой мы все, блять, под прицелом! Она же нас сожрёт и не поперхнется!

Прав. Он, сука, во всём прав! Ася — ходячая катастрофа с протоколом вместо сердца и уставом вместо извилин. Пристрелить её сейчас — самое логичное и правильное решение. Но стоит мне только допустить эту мысль, как внутри разверзается ад. Кровь превращается в кипящий яд, адреналин бьёт в виски, а зубы крошатся от дикого напряжения.

Дверь в палату снова влетает в стену. На пороге — та самая малявка-медсестра. Лицо белое, как её халат, пальцы вцепились в косяк так, будто она боится рухнуть.

— Там… это… новенькая! Сбежала! — выдыхает она, едва не падая.

— Бля-я-ядь! — мой рык перекрывает всё.

Я срываюсь с места и залетаю в её палату. Кровать пуста, окно распахнуто настежь. На улице — ни души, только ветер гоняет пыль в надвигающихся сумерках.

— Сука! Сука! — ору я, подлетая к кушетке и переворачивая её к чертям собачьим. Железо с грохотом бьёт по полу, а внутри меня уже вовсю ворочается зверь.

Он требует крови. Требует оборота. Хочется выпрыгнуть в это окно и рвануть за ней, пока след ещё свежий. Догнать. Сбить с ног. Возможно, разорвать прямо там, в пыли, чтобы больше не мучила!

Я вцепляюсь в подоконник, сдерживая трансформацию. Дерево хрустит и трескается под моими пальцами, превращаясь в крошево. Я жадно втягиваю вечерний воздух, ловя едва уловимый, тающий шлейф её запаха.

***

Привет любимые! У меня готов арт на медсестричку, которая так четко зацепила непоколебимого Якута... PS: эти двое явно заслуживают своей шикарной, откровенной истории. и она будет. обещаю!