Глава 39

— Ася —

Как мне удалось сбежать? Без понятия. Мозг работал в режиме автономного выживания, отсекая боль и слабость. Хоть и тело отказывалась слушаться, а перед глазами всё плыло. Я просто знала: мне надо тикать оттуда. Откуда? Я так и не поняла. На первый взгляд — больничная палата, но зная, кто меня туда притащил, я не уверенна! И скорее всего я была там не в качестве пациента. Скорее — как трофей.

Это был он! Макс! Он забрал меня с того жуткого места. Я знала это чётко! Не видела его, нет. Ведь если бы увидела, то грохнулась бы в обморок. Ведь он же … чудовище! Самое настоящие! Хотя… я и в этом уже не уверенна!

Добралась до дома, едва переставляя ноги. И тут накрыло осознание. Стою перед дверью подъезда, а в карманах — звенящая пустота. Ни табельного, ни жетона, ни телефона, ни даже сраных ключей. Ни-че-го.

— Дьявол! — выдыхаю, зажмуриваясь до цветных пятен под веками.

Хочется просто сползти по стене и сдохнуть прямо здесь, на грязном асфальте. Хуже выглядеть уже невозможно. Моя форма — когда-то предмет гордости — превратилась в половую тряпку, пропитанную кровью, грязью и машинным маслом. Бинты на запястьях и щиколотках уже потемнели от дорожной пыли. Прохожие шарахались от меня, как от чумной, и я их, чёрт возьми, понимаю.

Внутри — реальный шторм в двадцать баллов, и вот-вот начнётся землетрясение. Я чувствую, как подступает истерика: горло сдавил горький ком, глаза режет от слёз. Тело дрожит от невыносимой смеси усталости и ярости. И в центре этого хаоса —ОН.

Идиот. Беспощадный. Кровожадный. Зверь.

Я вцепляюсь пальцами в растрёпанные волосы, едва не срывая повязку со лба. Из-за него я превратилась в это… в это ничтожество без прав и защиты! Он разрушил мой мир. Растоптал его одним мгновением, когда превратился в…

Нет! Нельзя этого говорить. Даже мысленно. Запрещено!

Закусываю губу до металлического привкуса крови, выжимая из себя последние капли сил. И они приходят — коротким, злым разрядом по нервам. Шагаю к домофону и тыкаю в кнопку соседки. Она отвечает мгновенно, будто всё это время караулила у окна, выжидая мой позорный финал.

— Да-да? — воодушевленно дребезжит динамик.

— Алевтина Андреевна… — голос хриплый, сломленный, чужой. — Это Ася…

— Асенька! Снова ключи посеяла, егоза?

— Да, — киваю в пустоту, часто и мелко, пока в висках не начинает пульсировать тупая боль. — Потеряла…

И ключи, и гордость, и, кажется, остатки здравого рассудка.

— Заходи, деточка, поднимайся.

Дверь пиликает, даруя дорогу к необходимому мне успокоению. Заныриваю в подъезд, где воздух густо замешан на запахе сырого подвала и вечной плесени, но для меня это сейчас чистый кислород. Моя крепость. Моя система. Здесь всё как раньше: те же облупленные зеленые стены, те же покосившиеся перила, на которых слой пыли толщиной в палец.

Всё же, мир вокруг остался прежним, вот только во мне что-то хрустнуло. Сломалось. Безвозвратно.

Поднимаюсь на третий этаж, и Алевтина Андреевна уже тут как тут — дежурит на пороге, расплываясь в своей фирменной «соседской» улыбке. Но ровно до того момента, пока её взгляд не спотыкается о моё амплуа выжившей в мясорубке.

— Ох, Асенька… — её лицо вытягивается, а голос дает трещину. — Ты… Господи, что с тобой?

— Работа, — выцеживаю я.

Это слово сейчас — мой единственный щит.

— Заходи скорее! — она распахивает дверь, едва не затягивая меня внутрь силой. — Твой крёстный совсем тебя не бережёт, старый ирод! Мало ему звёзд на погонах, девку в пекло шлёт!

Она причитает фоном, пока я стягиваю грязные кеды. В голове пульсирует одна мысль: содрать бы с себя всё это. И форму, пропахшую собственным страхом, и саму кожу заодно.

— Давай, на кухню марш. У меня только чай поспел…

На кухне пахнет так, будто я попала в другую реальность. Мята, чабрец, домашнее печенье и уютная, почти забытая тишина.

Алевтине Андреевне под семьдесят, и она в нашем подъезде — живой радар. Седой пучок, платья в цветочек и манеры королевы в изгнании. Сын за границей, внуков нет, поэтому вся её нерастраченная забота и жажда расследований выливаются на нас, соседей. И к тому же она — мой личный «бессменный ключник».

Теряю я свою связку с завидной регулярностью, потому запасные ключи всегда есть и у неё и в серванте в моей квартире.

— Вот, держи, — она со стуком кладёт на стол связку от моей квартиры. — Но сначала — чай и еда! Посмотри на себя, кожа да кости, смотреть страшно!

Я шмякаюсь на табуретку, даже не пытаясь спорить. Сил на поединок с бабушкиным гостеприимством нет от слова совсем. Да и, честно говоря, оставаться одной сейчас — это гарантированно съехать кукухой. Стоит мне закрыть глаза, и кухня Алевтины исчезает. Вместо неё — тот беспощадный гладиатор, у которого вместо тени — огромный серый волк.

Алевтина Андреевна с поистине монаршим изяществом опускает передо мной чашку из тончайшего костяного фарфора. Следом на скатерти, расшитой вручную, возникают миниатюрная хрустальная вазочка с янтарным вареньем и плетёная корзинка, доверху набитая рассыпчатым печеньем. Глядя на то, как она держит спину и подносит чашку к губам, я ловлю себя на мысли: не знай я её биографию, присягнула бы, что передо мной последняя из выживших Романовых. В каждом её движении — достоинство, выточенное десятилетиями, и та самая внутренняя сталь, которую не согнуть бытом.

И тут мой взгляд цепляется за нечто совершенно инородное в этой старческой обители уюта. На столе, в массивной вазе, полыхает огромный букет алых роз. Тяжёлые, бархатистые бутоны источают настолько густой, порочный аромат, что он перебивает даже запах домашней выпечки.

Ого… кажется, у нашей «императрицы» завёлся тайный воздыхатель с весьма нескромным бюджетом.

— Устала, деточка? — Алевтина Андреевна, накрывая мои ледяные пальцы своей тёплой, шершавой ладонью.

Это простое человеческое тепло ковыряет лёгкие металлическими клешнями. В горле мгновенно вскипает горячая волна, хочется уткнуться ей в плечо и просто вытравить из себя этот кошмар слезами. Но я впиваюсь ногтями в ладонь. Нет. Я сильная. Реветь можно только под душем, где солёная влага мешается с каплями воды и никто — даже я сама — не разберёт следов этой минутной слабости.

— Немного, — выдавливаю я подобие улыбки и делаю глоток чая.

Мята мягко обволакивает язык, а чабрец оседает благородной горчинкой. Тепло разливается по пищеводу, и шторм внутри чуть затихает.

— Надо будет высказать твоему Зотову, что он старый балбес и самодур! — внезапно грозно заявляет соседка, и в её глазах вспыхивают искры праведного гнева. — Посылать на задания хрупкую девушку, когда в управлении полно здоровых лбов.… Это же просто…

— Нет-нет, что вы! — я перебиваю её слишком резко, едва не расплескав чай. — Он здесь совершенно не причём!

Ложь горчит похлеще чабреца. Ведь Зотов причём! Ещё как! Если бы он сделал хоть что-то что бы рассекретить данные по группе «Тень», а не мариновал данные, мне бы не пришлось самой, в одиночку заниматься этим делом! Но я знаю характер Алевтины: дай ей волю, она достанет телефон и так «отчихвостит» моего крёстного, что от его генеральского авторитета не останется и щепок. А мне сейчас меньше всего нужно, чтобы начальство узнало о моих «приключениях». По крайней мере, пока меня официально не вышвырнули со службы.

— Ну ладно, — вздыхает старушка, прикладываясь к фарфору и картинно оттопырив мизинчик, как истинная леди из старых фильмов отпивает горячий чай.

Чашка со звонким, почти музыкальным стуком опускается на блюдце, и в этот момент взгляд Алевтины Андреевны резко меняется. В выцветшей синеве её глаз вспыхивает такое плотоядное любопытство, что мне становится не по себе.

— И как только твой ухажёр терпит твою работу?!

Я чудом не выплёвываю мятный чай обратно в кружку, поперхнувшись.

— Ухажёр? — хриплю я, пытаясь прочистить горло после внезапного спазма.

— Да! — она энергично кивает, мгновенно сбросив пару десятков лет от предвкушения сплетни. — Тот… огромный, широкоплечий джентльмен.

Она театрально расправляет плечи, пытаясь изобразить масштаб этого самого «джентльмена». Боже, если бы она знала...

«Джентльмен», блин. Такой галантный, что от его ласкового мата у меня начинается судорога почек, а от «манер» — нервный тик. Его особый шарм — это превращаться не в сказочного принца, а в лохматое чудовище, которое пустит меня на фарш, если я встречусь с ним нос к носу!

— У меня нет никакого ухажёра! — чеканю я, стараясь придать голосу сталь официального рапорта.

Старушка лишь понимающе щурится, и по её морщинистым губам блуждает улыбка женщины, которая уже распланировала цвет штор на нашей свадьбе.

— Ну как уж нет. И ночью к тебе приходит… Под шефе. Правда, с другом,… а он мне, кстати говоря, совсем не по душе. Такой узкоглазый. Противный тип.

«Мне и первый-то так себе!» — хочется заорать во всю глотку, но вслух я выдаю лишь жалкое, надтреснутое:

— Это ничего не значит.

— Уверена? — она склоняет голову набок, просвечивая меня своим рентгеновским взглядом.

— Абсолютно! — отрезаю я, чувствуя, как щёки начинают пылать вопреки ледяному тону.

— А мне вот кажется, Асенька, что ты ему очень нравишься…

И идея утопиться в кружке чая — звучит как лучший план на этот вечер. По крайней мере, это честная смерть, без примеси этого дикого сюрреализма.

«Нравиться» такому животному — сценарий хуже не придумаешь. Алевтина Андреевна, конечно, дама старых правил и высоких идеалов, она и представить не может, что в мире Макса «нравиться» означает либо подчинить, либо сломать, либо сожрать.

Я хмуро молчу, надеясь, что тема заглохнет сама собой. Но соседка, видимо, решила выжать из этого «романа» все соки.

— Цветы вот он со вкусом подобрал… — она ласково касается бархатистых лепестков.

Я цепенею. Взгляд мечется от букета к её тонким пальцам и обратно к её лицу. Она улыбается так мило, по-доброму, но у меня по спине уже маршируют ледяные мурашки.

— Какие цветы? — туплю я, чувствуя, как реальность начинает крошиться.

— Вот эти, — она кивает на алое пламя в вазе. — Приходил тут несколько дней назад, в твою смену. Видимо, ты в ночь работала.

Несколько дней назад? Это что… после того цирка в борделе?

— Стучался долго. Ждал тебя, а потом… — Алевтина Андреевна даже голос понижает, мастерски изображая праведный гнев ночного гостя. — Психанул! Ох, как он разматерился, деточка! Напыжился весь, покраснел.… Зубы так стиснул, что я думала — стёкла в подъезде посыплются от напряжения!

Картинка складывается моментально. Быстро закипел. Раздулся от злости. Скрежет зубовный. Это сто процентов был Макс. Его фирменный стиль «обаяния». А других таких психов, у меня в окружении просто не водится.

— А потом швырнул букет прямо на лестницу и укатил на своей дорогущей машине… — печально вздыхает старушка. — Ну, я и подумала: чего добру пропадать? Красивые же цветы! С любовью куплены, видать!

Я смотрю на этот цветочный шедевр, и в моей голове происходит короткое замыкание. Беспощадный гладиатор Макс с охапкой роз — это зрелище из разряда фантастики. Мозг истерически хохочет, пытаясь совместить образ убийцы-оборотня и эти нежные лепестки. Это как если бы Халк в разгар крушилова вдруг замер, поправил пенсне и решил, что флористика — его истинное призвание, а икебана — смысл жизни.

Не успеваю я переварить новость о розах, как подъезд содрогается от оглушительного удара. Железо двери стонет под весом кулака. Поправочка — железо моей двери стонет. А следом прилетает рык, от которого, кажется, даже накипь в чайнике в ужасе осела на дно:

— Ася! Открой! Я знаю, что ты там!

Мы подрываемся обе. Я — от дикого адреналина, Алевтина Андреевна — от неожиданности.

Чёрт! Я знала, что он нагрянет, но не думала, что этот примат движется со скоростью баллистической ракеты. Я рассчитывала, что у меня есть хотя бы пара часов: переодеться, схватить Финика и рвануть в аэропорт, в другую страну, на другую планету — куда угодно, лишь бы подальше от его клыков!

Соседка приходит в себя быстрее и, к моему ужасу, расплывается в улыбке:

— Вот и рыцарь прискакал!

Рыцарь, блин! Она светится так, будто сейчас этот «принц» затянет серенаду под луной, а не обернётся огромным серым волком и не сожрёт нас обеих вместе с этим чаем и печеньем!

— Алевтина Андреевна! — я вцепляюсь в её предплечья, едва не вытряхивая из неё душу. — Умоляю! Не сдавайте меня! Пожалуйста!

Воздуха катастрофически не хватает. Паника затапливает лёгкие чёрной жижей. Если бы сейчас из стены вылез Морфеус и предложил любую таблетку, я бы сожрала обе и ещё добавки попросила, лишь бы оказаться где-нибудь, только не здесь. Но это не Матрица. Это грёбаный хоррор в хрущёвке, где в главных ролях — трясущаяся «зайка», наивная старушка и гладиатор, который прямо сейчас, судя по звуку, решил вынести мою дверь вместе с косяком.

— Сделайте вид, что меня здесь нет! Он не должен меня найти!

Минуту она смотрит на меня как на умалишённую. В её глазах немой вопрос: «Детка, такой самец к тебе ломится, стены крушит, а ты в шкаф прячешься?»

— Ладно, ладно, — наконец кивает она, сдаваясь под моим безумным взглядом. — Пойду, выпровожу красавчика, а то он нам всё здание по кирпичикам разберёт.

Сглатываю ком в горле, но он застревает где-то в гортани ледяным булыжником. Меня колотит так, что зубы едва не выбивают дробь. Кажется, если я сейчас шевельнусь, кожа просто треснет от этого напряжения и колючих мурашек.

Алевтина Андреевна оставляет меня на кухне, и я буквально вжимаюсь в стену, врастая в холодный кафель. Считаю каждый её шаг к прихожей, боясь даже вдохнуть. Ладонь намертво прижата ко рту, я чувствую на губах соль и резкий металлический привкус — я так сильно прикусила язык, чтобы не завыть от ужаса, что прокусила его до крови.

И вот оно. Резкий щелчок замка и звук распахнувшейся двери. Ощущение такое, будто сорвали засов с клетки голодного хищника. Теперь между мной и этим зверем — всего пара метров старой хрущёвки и ничего не подозревающая старушка.

«Вот тебе и офицер, Ася! Спряталась за спину божьего одуванчика!» — мелькает едкая мысль, но на самобичевание нет времени. Его голос, низкий, рокочущий, на самой грани хрипа, заполняет всё пространство, вытесняя кислород:

— Матушка, соседку свою не видала?

— Нет, милок, — голос Алевтины Андреевны звучит потрясающе чисто.

Господи, по вам реально театр плачет! Я сама на секунду поверила, что меня здесь не существует.

В наступившей тишине я слышу, как он дышит. Тяжело, мерно, будто хищник, принюхивающийся к следу. Я кожей чувствую, как он втягивает воздух на моём затылке, точно так же, как тогда, в номере отеля. От предчувствия сводит челюсть, ноги окончательно превращаются в вату, и я беззвучно оседаю на пол, забиваясь в щель между холодильником и мойкой.

И вдруг — тихий, издевательский смешок. Этот звук бьёт сильнее пули. Я почти воочию вижу его звериную усмешку, от которой раньше всё внутри вибрировало, а сейчас — крутит, как на чёртовом колесе.

Он понял. Сука, он всё понял.

Воображение мгновенно рисует финал моего «побега»: он врывается на кухню, хватает меня за шкирку, как нашкодившего щенка, и волочит к машине. Запихивает в багажник, увозит в лес, где из свидетелей только молчаливые ёлки и моя персональная могила, вырытая, конечно, по всем правилам «джентльменского» этикета.

Я уже начинаю судорожно вспоминать начало молитвы, как Макс, вдруг произносит:

— Скажи этой Зайке, что у неё хвостик из-за угла торчит. А ещё вот… передай,— доносится шорох бумаги,— И это… ты её печеньем-то не балуй, а то в патрульную тачку задом не влезет.

— Передам…— отзывается старушка, а сразу после гулкое подъездное эхо его шагов.

Он уходит. Уходит? Реально?!

Я подрываюсь с пола, не веря собственным ушам. Сердце всё ещё колотится о рёбра, как кувалда, но тяжёлые шаги в подъезде неумолимо затихают. Слышу, как Алевтина Андреевна закрывает входную дверь на все обороты. Шарканье её тапочек приближается, а я уже прилипла к окну. Осторожно, одними кончиками пальцев, отгибаю плотную штору на пару миллиметров — ровно столько, чтобы осмотреть двор.

Вижу его. Он чеканит шаг, как заведённый механизм. Весь — сплошной комок нервов и литой ярости. Клянусь, на таком расстоянии я кожей чувствую, как у него вены на висках вздуваются от напряжения. Он ныряет в свою тачку, захлопывая дверь с таким грохотом, что я невольно вздрагиваю.

Мотор взрывается рыком, и машина срывается с места, выплёвывая остатки асфальтовой крошки из-под колёс.

— Это тебе… — соседка заходит на кухню и протягивает мне увесистый свёрток. — Очередной подарок!

Его «очередной подарок» — это моя сохранённая жизнь. А может, он просто выдал мне краткосрочный кредит на существование? Чтобы я успела закрыть висяки по службе, полить многострадальный фикус и, чёрт возьми, найти новых хозяев для Финика, пока мой собственный хвост не прижали окончательно.

Дрожащими руками принимаю крафтовый пакет. Рассматривать содержимое здесь, под прицелом любопытных глаз Алевтины, нет никаких сил. Если там бомба, яд или голова дохлой лошади — я не хочу, чтобы рикошетом зацепило эту святую женщину.

— Я пойду… к себе… — мой голос звучит как шелест сухой листвы.

Алевтина Андреевна печально вздыхает. В её взгляде — смесь разочарования и жгучего интереса. Ей чертовски хочется знать, что этот «рыцарь на стероидах» припёр в этот раз. Мне, если честно, тоже, но страх пока сильнее любопытства.

Хватаю связку ключей со стола, бормочу скомканное «спасибо за чай» и буквально вылетаю в коридор. Два шага по лестничной клетке — и я в своей крепости. Захлопываю дверь, закрываюсь на все замки и прислоняюсь к косяку, чувствуя, как по ногам разливается слабость.

На пороге меня встречает Финик, прищурив один глаз и в упор изучает мои драные бинты. И я буквально слышу его мысли: «Так, форма списана, табельное профукано, задолженность по корму — три миски. Пора искать новую жилплощадь». И да, он зверски голоден ведь меня не было двое суток! И наверное визит гладиатора воодушевил его примерно так же, как визит пылесоса. Я официально худшая хозяйка в этой Галактике.

Первым делом кормлю кота. Этот мохнатый вымогатель не даст мне даже выдохнуть, пока его миска не будет полна. Только после этого я доползаю до ванной. Горячие струи бьют по плечам, но облегчение не приходит. Мысли, как стая голодных гиен, обгладывают остатки моего здравомыслия. Глядя на форму, я понимаю: это в утиль. Выбрасываю лохмотья в корзину, едва сдерживая слёзы. Зотов прикончит меня за порчу казённого имущества, но сначала, конечно, четвертует за утерю табельного.

Снова бинтую запястья. Кожа содрана, всё саднит и ноет. На лбу красуется такая ссадина, что её не спрячешь, даже если я прямо сейчас психану и отрежу себе чёлку по самые брови. На скуле наливается синяк — ладно, это замажет тоналка. А вот в душе такой кавардак, что никакой грим не спасёт.

Заворачиваюсь в махровый халат и топаю в гостиную. Пакет лежит на диване, как неразорвавшийся снаряд. Сажусь рядом, беру его в руки — он кажется неимоверно тяжёлым, или это я просто выжата досуха. Раскрываю его медленно, миллиметр за миллиметром, затаив дыхание.

Заглядываю внутрь и издаю долгий, протяжный вздох, вытряхивая содержимое прямо на колени.

Мой табельный ПМ, холодный и тяжеловесный, насмешливо блестит на коленях. Рядом — ключи, те самые, которые я якобы «потеряла». Удостоверение, заляпанное чем-то бурым (надеюсь, это не моя кровь, хотя какая уже разница?), и мой телефон с паутиной трещин на стекле.

Экран внезапно вспыхивает, выплёвывая оповещение. Контакт с милой подписью «Идиот» решил напомнить о себе:

«Не впутывайся в это, А-ся! Будет только хуже».

— Да куда уж хуже? — шепчу я в пустоту комнаты. — Я в полной заднице с той самой секунды, как твоя морда возникла на моём горизонте!

Пальцы действуют быстрее, чем мозг успевает обработать страх. Блокирую этого кретина к чертям собачьим. Следом рывком сдираю чехол с корпуса. Внутри колотится чёткая уверенность: я знаю, что ищу. Жучок. Иначе как бы этот «джентльмен» вычислил меня в том аду, где меня заперли охотники? Вряд ли те потрошители вежливо скинули ему геолокацию с просьбой забрать свою строптивую обезьянку.

И я нахожу её. Микроскопическая хрень, плоская, как чешуйка, намертво приклеенная к пластику. Раньше я такого чуда техники не встречала — наше ведомственное оборудование по сравнению с этой «букашкой» выглядит как кассетный магнитофон рядом с айфоном.

Отдираю шпионский девайс и почти бегом несусь в туалет. Сбрасываю его в унитаз и жму на слив с триумфальной, почти безумной улыбкой:

— Попробуй, найди меня в сточных водах, придурок!

Водоворот заглатывает электронику, но победный клич застревает в горле. В голове всплывает отрезвляющая мысль: если я не перестану копаться в этом дерьме, то именно в сточных водах меня когда-нибудь и найдут. По частям.

Осознание того, что наш мир — это не только протоколы и уставы, а нечто гораздо более жуткое, должно было меня затормозить. Человеческая логика здесь пасует, разбиваясь о факты, не поддающиеся объяснению. Но вместо того чтобы забиться под одеяло и уволиться из органов, во мне, как назло, вспыхивает азарт. Дикий, колючий голод. Я обязана дойти до сути. Понять, что я не спятила там, в лесу. Что всё, что я видела, — не галлюцинация от шока.

Этот гладиатор — не просто качок с дурным характером. Он — сказочный монстр, которыми пугают детей, чтобы те не ходили в чащу. И это, блин, совсем не «единорожка», а самый настоящий, опасный и кровожадный зверь.

— Но я с тобой разберусь, чудовище! Я тебе обещаю!

Финик смотрит на меня со шкафа как на смертницу. И, кажется, он единственный в этой квартире, кто сохранил остатки разума.