Глава 22

– Так с кем поведешься. – Как бы то ни было, сдаваться я не собиралась. – Это же после общения с вами я так переменилась. – Переменились или перестали притворяться? Правда, врать следовало бы лучше. Пять минут назад вы сказали, что выставили Руби с кухни, чтобы показать, кто хозяйка в доме. Полчаса назад – что передадите ей, какой завтрак для меня готовить. Или опять скажете, что потеряли память? – Нет, скажу, что вы торопитесь с выводами. Ужин готовила я. Завтрак готовить будет Руби, потому что в конце концов мы поняли друг друга. Конечно, я присмотрю за ней. Если вот это, – я указала на список, – больше не повторится или найдется разумное объяснение, я бы оставила ее. И если… – Я осеклась. – Если она в состоянии будет готовить? – договорил за меня Ксандер. – Вы это хотели сказать. – И давно вы заметили, что она нездорова? – спросила я. – Сегодня. Я очень редко бываю на кухне, так что раньше случая заметить, насколько она бледная, не было. Я собирался разобраться с этим, когда освобожусь. Все настолько плохо? – «Настолько плохо» – понятие растяжимое, так что не знаю. Но с вами она не станет говорить. – Это почему же? Я – целитель. И ее наниматель, в конце концов. – Вы – мужчина. – Понял. – Он помолчал. – Но нельзя же это так оставить. Это же… просто нелепо: отказываться от помощи из-за предрассудков! – Можно подумать, все ваши пациенты блещут умом, – хмыкнула я. – Да, среди знати предрассудков не меньше, правда, других. – Он покачал головой. – И все же я пойду попробую поговорить с ней. – Погодите! – воскликнула я, озаренная внезапной догадкой. – Вы можете определить качество зелья, не экспериментируя на пациенте? – Если это известный рецепт, которым многие пользуются, – в какой-то степени могу. – В какой степени? – Органолептически. Примерно так же, как вы определяете, не испорчены ли продукты: вид, запах, вкус, консистенция… – Тогда подождите немного. – Я шмыгнула в лабораторию, оглянулась, убедившись, что за мной не наблюдают, подхватила зелья, вернулась к мужу. – Я нашла это в «вечном ящике». В конце концов, раз он называется «вечным», почему бы внутри не осталось то, что готовил прежний хозяин? К слову, а в самом деле, почему не осталось ничего, кроме книг? Или отец Алисии сам убрал все, зная о предстоящем аресте, и положил в тайник послание для дочери? Или это сделала его жена, чтобы в зелья не подмешали яд, превратив в доказательство вины? Кто сейчас скажет? Ксандер отцепил с пузырька привязанный лист бумаги, на котором я, как полагается, написала название лекарства, состав и способ применения. – Как интересно, – протянул он. – И в «вечном ящике» были именно эти три зелья? Больше ничего? – Еще «простое притирание», – глядя на него честными глазами, сказала я. – Принести? – Принесите. Я сходила за баночкой с кремом. Ксандер покрутил ее в руках, понюхал, изучил этикетку – такую же, написанную от руки и привязанную толстой ниткой к банке. Я мысленно ругнулась – прав был, зараза, когда говорил, будто я совершенно не умею врать, сейчас сличит почерки на этикетках и списке и все поймет! Но муж, казалось, был занят только зельями. – Слишком простое притирание для работы Монро, – задумчиво произнес он, открыв крышку и принюхиваясь. – Он даже моему отцу делал сложнее. – Вашему отцу? – Для рук. Целители часто моют руки, кожа сохнет и трескается… – По лицу Ксандера пробежала тень. Он снова покрутил в руках баночку. – Можно я возьму это? – Можно, – не стала жадничать я. В конце концов, я себе еще сделаю, и от пары дней без крема со мной ничего не случится. Даже приятно будет вспомнить те благословенные времена, когда из всего ухода можно было обходиться одним умыванием. – Спасибо, – серьезно ответил он. Вскинул голову, как будто что-то вспомнил. – Я совершенно забыл, что женщинам нужны притирания и косметика. Завтра я дам вам денег на хозяйство, возьмите из них сколько надо. – Хорошо, спасибо, – сказала я. Что, спрашивается, на уме у этого человека? То гадости говорит, то вот сходи за косметикой и ни в чем себе не отказывай… Видимо, все это отразилось у меня на лице, потому что Ксандер усмехнулся, но не зло, а как-то задумчиво. – Все же я обещал заботиться о вас, а обещания надо выполнять. Обида скрутилась внутри колючим комком. – Вы обещали не мне, и, если это обещание – единственная причина, которая держит вас рядом со мной, обойдусь без вашей заботы! Да что же такое, вроде бы эмоции поутихли, а сейчас я снова готова разреветься! Что мне до того, почему этот человек – недобрый, с острым языком – остался в моем доме? Да пусть катится, мне же легче будет! – И без притираний с косметикой обойдусь! – Как ни странно, в этом я больше не сомневаюсь, – все так же задумчиво произнес он и взял в руки зелье, изучая его. У меня упало сердце – догадался! Точно догадался! И как я ему объясню? Но Ксандер не стал задавать вопросы. Посмотрел зелье на просвет. Вынул пробку, понюхал. Капнул на палец, растер, снова понюхал, лизнул. – Насколько я могу судить, в этом пузырьке ровно то, что на нем и написано. Зелье для укрепления сил. Так с ходу не сказать, насколько оно эффективно, но похоже, что сделано правильно. – По крайней мере, никого не отравит? – не удержалась я. – Не отравит. – Ксандер точно так же изучил два оставшихся пузырька, поставил их на стол передо мной. – Можете отдать их Руби. Кровотечение я бы остановил мгновенно, но раз она настаивает… К тому же, чтобы восстановить нормальный состав крови, все равно понадобятся время и зелья. Ничто не возникает из ниоткуда. – Он усмехнулся. – Как удачно, что в «вечном ящике» сохранились именно они. – Да, очень удачно, – сказала я, хлопая ресницами. – Пойду отнесу их Руби, пока она не легла спать. И вы тоже ложитесь. У вас наверняка был тяжелый день. – Погодите. Вы спросили, что держит меня рядом с вами. Нет, не только обещание. Уже не только. – Его лицо и голос стали жесткими: – Теперь это дело принципа. Если вы думаете, что ваши выкрутасы заставят меня отойти в сторону и освободить место для другого, – вы здорово ошибаетесь. Я осторожно поставила зелья на стол – руки тряслись, и хотелось разбить склянки об голову этого… этого… – Я ничего не думаю, – ровным голосом произнесла я. – Совсем ничего? С чего-то же вы решили, будто я стерплю, что вы выставили меня из своей постели? Значит, правда не хотел устраивать скандал при слугах. Ну ничего, аргумент у меня есть. Увесистый аргумент. – С того, что сегодня под моей постелью будет лежать топор. – Так это же отлично! – зло рассмеялся Ксандер. – По народным поверьям, это верный способ зачать мальчика. – Топором по лбу? А я думала, что дети получаются другим способом. – А откуда вам, девице, вообще знать, как получаются дети? Я фыркнула: – Я вас умоляю! О чем, как вы думаете, девчонки шепчутся с подружками по ночам? – Не знаю, я никогда не был девчонкой. – Он шагнул ближе: – Но намереваюсь узнать, о чем вы шепчете по ночам. Казалось, между нашими телами повис разряд статического электричества, пробежался мурашками по коже, по спине. – Топор, – напомнила я, прокашлялась. – Думаете, он меня остановит? – Ксандер отвел с моего лба прядь волос. Захотелось закрыть глаза и потянуться к его руке. – Думаю, нет, – призналась я. Он усмехнулся. Склонился еще ниже, так, что его дыхание скользнуло по моей щеке. – Вы все же не так глупы, как пытаетесь казаться. Как, пропади оно все пропадом, как он это делает? Еще пара прикосновений, поцелуй – щеки запылали, стоило вспомнить, как он умеет целоваться, – и я растекусь лужицей у его ног. Вот только сейчас ему нужна не я, а подтверждение своего статуса мужа. А еще – убедиться, что он первый. Первый ли? Самой бы знать. Впрочем, какая разница? Едва ли в свой единственный день супружеской жизни Алисия бы успела наставить мужу рога, а мне и вовсе было не до того. Так что измены не произошло точно, а что было до свадьбы, Ксандера не касается. Я выпрямила спину. – В моей постели нет других мужчин. Не помню, были ли, но сейчас – нет. – А записка? От кого она? Я покачала головой: – Я больше не пущу на порог этого человека. – Боитесь за него? Значит, он вам дорог. – Не за него. Он – единственный сын, и мне жаль его мать. Надеюсь, в столице много вдов с подросшими сыновьями, и я не подставлю Айгора. Гаденыш заслужил, конечно, чтобы ему начистили морду, но… Люция. И что я буду делать, если он и в самом деле украл браслет? Прекрасно зная, что просто купить такой же и притвориться, будто ничего не случилось, не получится? Почему не боится, что я пожалуюсь мужу и тот сотрет его в порошок? Или здесь запрещены поединки? По-настоящему запрещены, а не как когда-то у нас: строгость закона компенсируется необязательностью его исполнения? – Значит, когда он лезет в спальню к чужой жене – мужчина, а как отвечать за свои проделки – маменькин сынок? – Ксандер помолчал. – Но бог с ним, я все равно узнаю. Вернемся к вам. Вы испытываете мое терпение. Не стоит, не такое уж великое у меня терпение. – Вы, конечно, сильнее и можете… Можете заставить или «воспитывать». – Я сглотнула. Как уживались в одном человеке тот, что с горькой улыбкой прятал в карман артефакт, защищающий, но – как я теперь понимала – не защитивший беременность, тот, что, откровенно веселясь, предлагал поделиться чаевыми, заработанными на кухне, и этот – жестокий хищник, который вот-вот потребует свою добычу? – Не знаю, смогу ли я полюбить вас, – продолжала я, собрав всю свою смелость. – Не буду врать – не знаю. Но вы можете провести жизнь рядом с женщиной, которая искренне вам благодарна, уважает вас и заботится. С той, что ляжет в вашу постель если не с радостью, то без страха. А можете – с той, что ненавидит и содрогается от омерзения, когда вы к ней прикасаетесь. Решать вам. Он замер, очень внимательно на меня глядя, и по лицу его совершенно ничего невозможно было прочитать. Наверное, потому что он был слишком близко, так что я могла видеть только его глаза, спокойные и серьезные. – Хорошо же вы обо мне думаете, – сказал Ксандер. – Так развейте мои сомнения. Он улыбнулся, одними губами. Взгляд по-прежнему оставался серьезным, и промелькнуло в нем что-то… – Не знаю, правда ли вы не помните, но я не бил вас. На пятом обмороке за день я не стал вас ловить. Понадеялся на инстинкт самосохранения, а вы, видимо, решили доиграть до конца. Что меня, конечно, не оправдывает. – Вы целитель! – не удержалась я. – Вы же знаете, что у людей нет инстинктов, их заменили высшая нервная деятельность и способность к самообучению! Он покачал головой: – Интересные знания вы получили в приюте, очень интересные. – Выпрямился, отступая. – Возьмите зелья и идите к Руби, пока она в самом деле не отправилась спать. – Ксандер, – окликнула его я его уже от двери. Он обернулся. – Это ваше. – Я протянула ему браслет. Браслет, без которого ему не войти в мой дом. Он вернулся ко мне. Потянулся к браслету так медленно, словно ждал, что я сейчас спрячу его за спину и засмеюсь. Взял его, другой рукой разворачивая мою кисть, и склонился к ней, коснувшись губами. Выпрямился, не выпуская моей руки, глядя в глаза, поцеловал ладонь и запястье там, где колотился – слишком часто колотился – пульс. Я неровно вздохнула – от каждого этого поцелуя, казалось бы, целомудренного, мурашки пробегали по коже. Ксандер выпрямился, по-прежнему глядя мне в глаза, выпустил руку, и я едва сдержала разочарованный вздох. – Доброй ночи. – Он улыбнулся уголком рта. Мягко закрылась дверь. Я выругалась – то ли от облегчения, то ли от разочарования.