4

Чем больше он общался с Милой, тем больше осознавал, что попал. Причем, если в самом начале зацепила она его своей внешностью кукляшестой, то вскоре стало понятно, что под маской нежной фиалки, Офелии, скрывается довольно зубастая и жесткая кошка, умеющая давать сдачи и держать себя в руках.

И то, что она сейчас пьет и немного теряет контроль над речью, потому что явно не хотела рассказывать первому встречному то, что, судя по всему, даже своему потенциальному парню не рассказала, это полностью ее решение. Осознанное.

И это заводило.

Сильнее заводило, чем образ невинной, ни о чем не думающей, малышки, растиражированный аниме и хентаем.

Именно эта двойственность, эта сложность притягивали, заставляли пристальнее вглядываться в невинные, практически детские черты, в поисках истинного лица. Реального. Жесткого характера человека, умело и правильно делающего выводы из ситуации.

Она попала в беду. Поняла, что беспомощна, что не может сопротивляться, просто потому, что слаба физически. И сделала все, чтоб стать сильнее. И, конечно же, не доводить до повторения. Не обвиняла других, случай, проклятую судьбу. И себя не обвиняла. Просто сделала верные выводы. Вышла на другой уровень сознания.

И заодно избавилась от балласта в виде придурка-парня, топящего за поддельную чистоту.

Все бы так с внешними и внутренними призраками разбирались.

Мила расслабленно откинулась на спинку дивана, задумчиво глядя в окно, где в темноте вспыхивали и гасли огоньки многочисленных гирлянд и реклам. Отблески мягко падали на ее лицо, плавно очерчивали нежную линию скул, капризный изгиб полных губ, отражались в темных оленьих глазах.

Вадим поймал себя на том, что смотрит на нее совершенно завороженно, не может взгляд оторвать.

Такая мягкость, такая нежность сидела перед ним, и не верилось, что она может вырубить взрослого мужика одним ударом. И хотелось посмотреть на нее в деле. В зале. Интересно, какая она в спарринге? Попробовать бы…

Он словил себя на этом странном, нелогичном в данной ситуации, желании и очнулся.

Девчонка провоцировала, да. Причем, не делая для этого ничего! Абсолютно! И это было даже страшновато.

В его жизни много было женщин, и случались такие, от которых голову сносило. В прямом смысле. Дурел и сходил с ума. Но ни одну не хотел узнать ближе в других смыслах, кроме постельного. А здесь прямо наваждение. И, самое главное, что голова-то ясная, понимал все. И от того еще больше удивлялся.

Задумавшись, не сразу понял, что девчонка не смотрит уже в окно. На него смотрит. И глаза у нее темные. Омуты. Ни огонька, ни просвета. Чернота, в которую падаешь и понимаешь, что все, конец. Гибель. Но почему-то не боишься. И только наслаждаешься ее мучительной сладостью.

Он не двигался. Просто смотрел. Не отводя взгляд. Знал уже, что будет дальше. В любом случае будет. Но надо, чтоб сама. Только так.

И Мила сделала первый шаг. Придвинулась на сиденье дивана. И с отчаянной храбростью положила узкую легкую ладошку на его большую лапу.

— Вадим… — она помедлила, облизнула губы, поймала его жадный взгляд, немного воодушевилась, — Вадим, я понимаю, что это, наверно, глупо… И… И я не знаю, что еще сказать…

Окончательно запутавшись, она покраснела так сильно, что ее нежная прозрачная кожа стала румяной, словно с мороза, и взволнованно выдохнула. Прямо ему в губы.

И тогда Вадим сделал то, что отчаянно хотел практически с самого начала вечера, с момента их разговора. А, может, и до этого.

Он немного приподнял пальцем ее подбородок и мягко, плавно прикоснулся к полураскрытым в готовности губам. Аккуратно и нежно. Не напирая. Не настаивая. Пробуя. Знакомясь.

Мила нерешительно сжала ладошками его предплечья, придвинулась еще ближе, отвечая на поцелуй. Неуверенно, зажато, но с готовностью.

А Вадим, буквально наслаждаясь сладостью ее губ, постепенно, но верно терял остатки самообладания. И понимал это, с удивлением отслеживая свое состояние краем еще не задурманенного сознания.

Мила не была похожа ни на одну из его прежних женщин. В ней не было страстной опытности взрослых красоток, перепробовавших все и прекрасно знающих, чего и как они хотят. Не было скромной невинности, вперемешку с жадностью, вчерашних школьниц, только открывающих для себя мир большого секса, охочих до эмоций и нетерпеливых.

Искренность, открытость в сочетании с неуверенностью — дикий, сладко-пряный коктейль, сносящий голову.

Вадим не понял, когда успел посадить девчонку перед собой на стол, когда успел расстегнуть и приспустить свободные пацанские джинсы с узких крепких бедер.

Она была в кроссовках. И веселых носочках с котятами, по-детски забавно смотрящихся на маленьких ступнях тридцать пятого размера. И в простеньких трусиках, хлопковых, мятного яркого цвета. Невозможное сочетание свежести и невинности, совершенно нехарактерное для двадцати восьми лет.

И то, как она сжала испуганно бедра, когда Вадим попытался раздвинуть их, тоже не характерно.

— Не надо… — в замешательстве блестели ее огромные, немного испуганные глаза, тонкие ручки, ребром которых — он не сомневался — она была способна, при удачном раскладе, перерубить ему кадык, упирались в плечи так беспомощно, что просто дух захватывало.

— Почему? Ты не хочешь? Передумала?

Ему изменял голос. Потому что сдерживался с трудом. Пахла она невозможно. Мускус, пряность и свежесть. Обалдеть можно. Да как он вообще разговаривать еще умудряется?

— Хочу… Но… Я же… Я же не… В душ надо… — она кусала губы, краснела, стеснялась, пытаясь подобрать слова для такой пикантной ситуации.

Вадим сначала не поверил в то, что услышал. Эта глупышка что, совсем ничего не понимает? Какой душ?! Она пахнет так, что он слюной захлебывается! Никакого душа!

— Глупая, — улыбнулся он, затем рывком поддернул ее за бедра ближе и мягко, но настойчиво уложил спиной на стол, заставив облокотиться на предплечья.

И накрыл ртом вкусно пахнущую промежность прямо через трусики.

Мила, до этого все еще напряженная и ужасно стесняющаяся, ахнула так сладко, что буквально запустила ему дрожь по телу. Прямо по всем нервным окончаниям одновременно.

Мятные трусики пали в неравной борьбе, только треск пошел. И, раскрытая, влажная, нежная, она была совершенством. Которое хотелось попробовать, впитать полностью и оставить себе. Навсегда. Подрагивающий клитор, налитые губки, пряность и сладость. Вадим остановиться не мог, вдыхая ее, заласкивая настойчивым жестким языком, крепко сжимая дрожащие бедра, норовящие вырваться из железной хватки его пальцев. Засосы останутся на нежной коже бедер, следы останутся на точеных ягодицах. И хорошо! Хорошо! И это правильно, и это именно то, что ему и надо! Чтоб она смотрела потом и знала, чья она. Чтоб помнила, как он это делал, как наслаждался, как сама она, невинно-развратная девочка, Офелия с крутым бойцовским нравом, кричала и билась в его руках от удовольствия. И выгибалась на пике так, что поясница от стола отрывалась, как у балетной танцовщицы.

Она не должна этого забывать. Потому что сам он будет помнить всегда.