Глава 10 · Сложный пилотаж

— Может быть, у бедняжки что-то болит? — сокрушенно вопросила Каролина в сотый раз. Протерла большой экран расшитым крестиком полотенцем.

— Третий день он какой-то квелый, — поддержала я тему. Из чистой вежливости, понятное дело.

— Четвертый, — продолжила свои вздохи председатель клуба поклонниц господина барона, — уже четвертый день Кейчик не похож на себя. Не улыбнется, не пошутит, даже с баронессой Натальей говорит сердито. Вот подсказывает мне сердце, что-то у него болит. Я за всеми сообщениями слежу, никто ничего…

— А вдруг барон влюбился? — посмеялась я над горем доброй женщины, — А она не дает!

— Да ты что! В кого⁈ Кто ему не даст⁈ Да ему кто хочешь даст! — завопила возмущенная Кара.

Булочница плюнула в телек и с остервенением снова вытерла милого Кейчика. Тот не заметил, по счастью. Стоял рядом с черным «мустангом» и садиться за руль не спешил. Не вынимал кулаков из карманов.

Барон сменил вечные свои белые брюки и белые спортивные туфли на галифе и сапоги. Забытая мода вернулась? Помощницы его долговязой не видать нигде. Вообще никого нет рядом с сиятельным владыкой. Один, как перст. Только дроны стрекочут пропеллерами в яркой синеве.

Кей-Мерер двинул сапогом по неповинному колесу низкого седана. На красивом гордом лице хмурилось досадное раздражение. Прикусил нижнюю губу, потом втянул глубоко носом воздух, выдохнул шумно и расправил плечи. Очевидно для телезрителей, а для меня бесповоротно ясно, барон взял себя в руки. Это он умеет, проверено многократно. Неспешно повернул голову и посмотрел точно в камеру квадрокоптера. В меня. Гру-у-устно. Прозрачно. Сел за руль и умчался отчаянно одиноко в даль. Лучшая половина планеты во главе с булочницей промокнули платочками уголки глаз.

Зачем вся эта надрывная ерунда? Кто ставит это шоу? Я чуть не ляпнула вопрос вслух. Удержалась на последнем вздохе, иначе Каролина закопала бы меня за вопиющий цинизм на три метра под землю. Или лишила своего расположения навсегда. Я с удовольствием поедала первоклассный яблочный пирог, украшенный шариком сливочного мороженного и сдобренный шоколадным топингом, и хлебала сладкий американо из огромной кружки. Я научилась не открывать любые двери собственной рукой. Ни шкафов, ни входов-выходов. Неназываемый! Слава тебе, здешние холодильники для меня недоступны. Я виртуоз этого дела. Целых четыре дня получается.

— Послушай, Кара, — я твердо решила сбить взрослую подругу свою с баронского пафоса, — эта лесбиянка дю Голль написала статью о твоем пироге?

— Слава Всеблагой, нет, — Каролина выключила новости про зануду Кей-Мерера.

— А зря! — я выскребла вилкой остатки десерта из беленькой креманки и отправила в рот, — надо бы так сделать, чтобы барон узнал о твоей стряпне. Его сиятельство — известный сладкоежка, ему понравится обязательно.

— Спасибо, добрая девочка, — булочница нежно провела пальцем по моей щеке и заметила со взрослой улыбкой: — но где мы, дорогая, а где барон?

Я сидела на розовом мотороллере и глядела, как идет ко мне Джонни по прозвищу Юта. Мечтает, как уверяет и добровольно платит за уроки, провернуть ранверсман. Я не большой чемпион по распознаванию чужого вранья, но тут профессором психологии быть не обязательно: высший пилотаж откровенно не заводит парня. В другом его непростой интерес. Охота за головами, судя по всему.

— Что делаешь в субботу? Занятие будет? — спросил он, напяливая на голову смешной шлем и пристраиваясь привычно за моей спиной.

Я пожала плечами: в чем подвох? Конечно будет. Я ничего, кроме разных летных подработок, не планировала. Собирала с миру по денежке на ремонт Стрекозы. Ничего серьезного, так всякая пляжная ерунда: катание на малышке Цессне любопытных и скучающих людей, верчение прямого и обратного штопора с любителями постить видео и блевать в прямом эфире. Некоторые обожают вестибулярный экстрим. У меня даже начала складываться клиентура.

— Какая разница? Суббота — такой же день недели, как и остальные. Все, как всегда, — я рыкнула зверски педалькой газа розовой игрушки и помчала нас на аэродром.

Филька полировал ветошью какие-то железяки и насвистывал себе под нос. Раскрытое нутро А-37 навевало грустно-виноватые мысли. Словно я мало стараюсь и слабо приглядываю за своей турбоптичкой.

— Ральф умчался на Материк, — сообщил мальчик, — функцию тени, оказывается, можно купить только на черном рынке. Во как!

Малыш гордо воздел указательный палец вверх.

— Странно, что ее вообще можно купить, — проворчал себе под нос Юта, — насколько мне известно, все спецразработки — это собственность Империи.

— Ой, да ладно! — захихикал мелкий племянник смотрителя ангара, — ты иногда, прям, как маленький рассуждаешь, Джонни!

— Нафига она вообще нужна, эта тень? — я недалеко улыбнулась.

Оба мужчины возмущенно набрали воздуху в грудь, собираясь просветить меня и развеять в пух и прах.

Застучал немолодыми оборотами движок и знакомый роллс-ройс въехал под своды ангара. Мадам дю Голль собственной персоной держалась за руль. Вот помянешь черта, а он уже…

Краем глаза я заметила, как Юта ушел в тень под брюхо Стрекозы.

— Ну и что там? — плюя на куртуазность приветствий, заявила сердитая madam.

— Где? — я удивилась.

— В письме. Почему ты не рассказала мне, Петрова, о том, что Карл оставил тебе письмо? — резко продолжила с порога Сара дю Голль. Ее подруга не осмелилась выйти из лимузина.

Я оторопела. Письмо?

— Я нашла в папке для наследственных документов их перечень. Там есть пункт: личное письмо для м-ль Петровой. Что в нем? — решительная дама в мужском костюме дошагала и сунула в мой обескураженный нос помятую бумажку.

— Я ничего не получала, — мой голос сел от неожиданности.

— А не врешь? — прищурила глаз, прицеливаясь, сердитая мадам.

— Да зачем бы мне? — я развела руками.

Тут она заметила новое сине-зелено-желтое железо меж обнаженными ребрами самолета.

— Ты убила антиквариат! — констатировала женщина неясным тоном. То ли обвинила, то ли поддержала. Я не поняла.

— Турбоэфир работает мощнее на порядок. И тише, — я не хотела оправдываться. Но так получалось само собой. Я протянула руку к бумаге. — Можно посмотреть?

Сара дю Голль не возражала.

Ничего интересного. Знакомые по нотариальным делам распоряжения. Сотым с лишним пунктом списка действительно значилось личное письменное сообщение для меня.

— Что сказал мэтр Маковски? — как бы между прочим поинтересовалась я.

— Он умотал в Столицу, — тем же тоном ответила безутешная сестра своего брата, — обещал вернуться в понедельник.

— Считаете, следует его навестить? — я хотела вернуть лист, но Сара не взяла. Только кивнула энергично.

— Добрый день, Мерер! — она все-таки углядела мужчину в темном углу, — как успехи?

— Благодарю, мадам, я стараюсь! — задорно выкрикнул мой ученик, но из своего убежища не вышел.

— Ну-ну, — саркастически заметила взрослая женщина и, проигнорировав прощание так же небрежно, как и приветствие, укатила на своем чудо-автомобиле.

— Получается, что нотариус затихорил письмецо? — произнесла я вслух вертевшуюся на поверхности мысль, — почему? Это же глупо.

— Совсем не глупо, — без паузы возразил умник Юта, — я не знаю, в чем там у вас дело, но слышал, что в завещании генерала больше тысячи распоряжений. В таком густом лесу совсем не трудно потерять одно и несущественное. К тому же, всегда можно сослаться на рассеянность. Из всех номинантов одна только Сара дю Голль заметила. А ты?

Мерер в отсутствии серьезной дамы явно задышал свободнее. Парашют проверял.

— Я? — я удивилась, — мне вообще никаких других бумаг не выдали, кроме право собственности на дрэгонфлай.

— Вот-вот, — Джонни Юта повернулся ко мне своим образованным юридически лицом, — нотариус должен был выдать тебе копию завещания. А вдруг тебе еще что-то отписано? Бриллианты имперской короны, например. А ты не в курсе. Похоже, что ваш мэтр большой шутник.

— Большой пошляк! — возмутилась я, — так беспардонно обманывать и всех поголовно считать дураками!

— Предлагаю все же, для начала, считать его просто милым забывчивым человеком в отношении одной тебя. Ведь остальные участники дела скандал не затеяли, значит нотариус сделал все по правилам, — тепло улыбнулся любитель сложного пилотажа, — если хочешь, то я могу навязаться тебе в сопровождающие в понедельник. Навестим вместе мсье Маковски, Ло? Поговорим с этим умником о том, о сем порасспрашиваем, а?

Джонни Юта стоял экипированный для полета на Цессне. Парашют под задницей, оранжевый шлем в руках. Я рассеянно кивнула и направилась к самолету.

Вызов коммуникатора остановил меня на полпути.

— Чо делаешь? — голос Бо ухмылялся.

— Работаю, — я хотела сбросить звонок. Лентяй и лежебока.

— Учишь этого придурка Мерера летать?

— А тебе-то что? Учу. Могу и тебя научить, — я собрала в кулак все свое терпение и ответила. А куда деваться? Как не крути, Цессна все же его собственность.

Я вздохнула. Скорей бы Стрекоза встала на крыло.

— Молодец! — похвалил небрежно предводитель, — Вечером встречаемся у меня дома. И никаких чужих! Ясно тебе, мой драгоценный летчик четвертого класса?

Ясно. Я нажала кнопку отключения и оставила коммуникатор в служебке ангара.

Летать! Нет ничего прекраснее для меня в этом мире. Как я могла терять напрасно время своей единственной жизни⁈ Занималась непоймичем. Школа светских манер, баронское вранье про любовь, увещевания старших товарищей про жизнь — все мимо. Летать!

Сегодня я держалась за ручку управления, а Юта судорожно сглатывал напряжение на сидении рядом. Я комментировала последовательность действий, он делал вид, что запоминал.

— Тангаж плюс двадцать пять. Нос кверху, крен на правое полукрыло. Ручка управления в сторону вращения. Оп! — я увела самолет на полубочку.

Погода портилась на глазах. Юта едва успел сообразить, где верх, где низ, а я уже вернула нас в нормальное состояние. Стала набирать высоту.

— Может быть, не надо? — поинтересовался в шлемофоне осторожный голос Джонни.

— Может и не надо, но поздно, — я засмеялась, припомнив барона. Никогда он не радовался выкрутасам винтовой авиации, — ща поднимемся за две тысячи и сделаем пару-тройку витков.

— Да, но только сообщи мне, когда пойдешь на вираж, Ло! Я включу секундомер.

Я не поверила своим ушам. Что-о⁈ он по времени станет проверять уложусь ли я в норматив? Этот спортсмен недоделанный⁈

— Что ты станешь делать, Юта? — прошипела я.

— Время засеку, — он нахально ухмылялся, — поглядим, так ли ты крута, как поешь всем подряд?

Я обиделась. Я его жалею, а он? Смеется⁈ Ладно! Сейчас ты у меня поищешь пол и потолок! Я увела Цессну креном влево и завертелось. Ха! Обратный штопор — это вам не парашюты задницей просиживать! Мы с Мерером повисли на ремнях. Морская неопрятная рябь свинцового цвета раскручивала действительность. В воздухе резко дохнуло озоном. Гроза? Осенью! Вот это номер! Оглушающий хлопок и обесцвечивающий реальность всполох. Без временного просвета. Мы в эпицентре погодного коллапса.

— Ба-бах! — швырнул шквал океан. В лицо.

Лобовое стекло лопнуло. В пылающие щеки стегануло морской солью и свежестью.

— А-а-а! — заорала я, толкая ручку управления вперед, от себя. Вот только Цессна — это не Як-пять-два, здесь специальной спасительной черты на приборной доске не нарисовано. Не получилось.

— А-а-а! — голосила я во все горло, пытаясь выровнять аппарат из безнадеги горизонтального штопора.

Неназываемый! Моноплан несся над океаном, вращаясь вокруг центральной оси, и только чудом необъяснимым не задевал сердитые волны. Быстро! Как же невыносимо быстро. В глазах рябил свинец. Шторм прочно переплел воду с небом.

— Кольцо! — крикнул Юта.

Я дернула джойстик на себя. Невменяемая секунду назад Цессна внезапно ответила. Вибрация пошла на убыль. Мне удалось подровняться к мятежному горизонту. Но швыряло нас не по-детски. Никакой серебристой ленты впереди или по бокам я не видела.

— Кольцо перехода! — снова крикнул Юта в микрофон. Вопил так громко, что я слышала его сквозь непогоду и ветер, свистящий в щель разбитого фонаря моноплана, обычными ушами.

— Видишь его? — заорала я в ответ, с усилием удерживая воздушное судно параллельно воде в каше стихийного бедствия.

Интересно. А вдруг этот парень умеет видеть то же, что и я? Или врать непроходимо-виртуозно.

— Нет. Ничего я не вижу. Я координаты засек, когда ты рассказала в прошлый раз, — честный парень Юта ничего не придумал захватывающего. Только голая правда.

Наша Цессна медленно, но верно выбиралась из испытаний грозового фронта. Я чувствовала себя повелительницей грозы, не меньше.

— Лес, — сказал Юта, — лес внизу.

Я кивнула. Вела самолет чуть выше верхушек сосен на самой малой скорости.

— Где мы?

Парень свесился через борт, глядел вниз так внимательно, словно деревья видел впервые. Фонарь моноплана с его стороны осыпался в ноль. Теплый ветер, наполненный запахами хвои и близкого дыма, залетал свободно в открытую кабину. Высота от земли метров пятьдесят, не больше. Звук наших движков слышат все, кому охота.

— Слушай, Ло, как ты думаешь, мы прошли Кольцо перехода или нас ураганом зашвырнуло на Материк? — не унимался Мерер. Вертел башкой во все стороны, любопытник.

Ему откровенно полегчало, когда буря утихла. Мне, кстати, тоже, чего уж перед собой вилять. Я понятия не имела, что за лес шумит под животом моего самолета.

— Я не знаю, — призналась я.

Но. Яркое местное светило висело низко над зеленым горизонтом. Красило редкие ленивые облака в темно-розовое. Собирается отправиться спать или наоборот? Интуитивно время суток определялось, как вечер. То ли птицы помалкивали, то ли деревья шумели как-то специально. В любом случае, Кольцо сработало, без вариантов.

Навигатор на приборной доске выдавал вполне читаемые координаты. Вот только относительно какой точки? Где она? Стрелка топливного бака ушла в красную зону индикации.

— Надо садиться срочно, Джонни, керосин на нуле. Видишь что-нибудь подходящее? — проговорила я в шлемофон.

Сосны, елки. Дубы и клены. Ни просвета, ни прогала. Яркая сочная зелень. В этом мире царило откровенное лето. Мы летели молча, слушали, затаив дыхание, тарахтение двигателей, словно наше напряжение могло что-то изменить. Неужели придется планировать на еловые верхушки? Тогда шасси не спасти. А то и плоскости. Как мы вернемся назад? Кольцо перехода осталось далеко позади. В обозримом пространстве нет тупо деревни, а в ней самого захудалого сортира с дверью, болтающейся на одной петле. Сплошной зелено-синий океан колышется от края и до заката. Тайга? Неназываемый! Красавицу Цессну жалко до слез. Я не хочу ее здесь бросать! Бо что-то задумал опять…

Звук винтов на секунду умолк. Стали видны лопасти. Мы с Мерером облились холодным потом. Вжик! Запустились двигатели снова. Вылизывают из бака последние капли горючего.

— Ло! Гляди!

Мой второй номер ткнул пальцем вперед. Да я и сама увидела. Просека и широкая грунтовка разделяли древесный океан под нами четкой стрелой. Не лучший вариант для приземления, но и не самый отчаянный, вроде верхушек сосен и дубов.

— Захожу на посадку. Будь готов, малыш, — объявила я в микрофон, и сама удивилась. Малыш? Джонни Юта? С какого перепуга?

— Я готов. Ло, детка, будь осторожна, — начал было сдавленным голосом мужчина. Заткнулся. Замер в напряжении маневра. Переживает.

Я — детка? Невзирая на внезапный низовой ветер, все же вписалась в узкий коридор между сосновыми стволами. Всклянь. «В спичечный коробок», как любил говаривать седой механик из родной Летной школы. Не знаю, что за муть такая, но я втиснула самолет на лесную посадочную полосу.

Подпрыгивая, как беременная воробьиха на грейдере, чиркая плоскостями по веткам синих елей, трясясь всем бедным измученным телом, моноплан наконец-то угомонился. Утих пустым баком. Получилось! В разбитую кабину щедро насыпались шишки, иголки и чье-то заброшенное гнездо. Я вернула на позицию жёлтый рычаг газа и поставила ручку управления в нейтраль. Я справилась.

Есть старая истина про то, что совместные испытания сближают людей. Год назад я на фоне не случившейся авиакатастрофы обзавелась лучшим во Вселенной побратимом. Сегодня кривая посадка Цессны на желтую ушатанную дорогу грозила наградить меня еще одним.

Мерер буквально за шею вытащил меня из кабины. Схватил обеими ладонями лицо и жадно стал целоваться.

— Спасибо, девочка, — он облизывал мои щеки. Язык в рот пока не засовывал, но был явно близко. — М-м-м!

— Да отстань ты! — я отбивалась со смехом, — Хватит!

— Ну подожди, ну не спеши, — уговаривал мужчина. Притерся всем своим горячо и плотно. Лапал за попу и целовал снова. — Какая ты молодец! Я не верил, что получится…

— Юта, отвали! — чего греха таить, его щенячьи ласки доставляли мне удовольствие. Но идти дальше слюнявых лобзаний я не собиралась. Отнюдь. — Я разозлюсь!

Напарник не желал утихомириваться. Отходняк его корежит, к гадалке не ходи. Поцелуи сделались серьезнее. Я с силой сунула Мереру правый кулак в ребра. Это, понятное дело, не могло сбить парня с ног, но отрезвило точно. Юта шикнул от боли и убрал руки:

— Ладно, я понял. Извини.

Джонни отошел от меня на шаг. Дышит загнанно. Ладони машинально вытирает о штаны. Волосы слиплись от пота на лбу. Интересно, это от похоти или от пережитого страха? Или все сразу? Губы распущены и ярко-красные. Глаза смотрят непонятно, никакого выражения. Я шумно втянула в себя воздух через нос. Что мечтала учуять? Перекрывая сигналы мужского тела, его столичный парфюм травил запахи закатного леса ненавистной сандаловой нотой. Ничего волшебного, вроде аромата известных цветов, ко мне не прилетело от душки Мерера. А я ждала?

Пока мы таращились друг на друга, зеленый мир огласился тарахтением дизеля. И тот приближался на хорошей скорости.

— Давай спрячемся, — потащил меня в кусты Юта.

— Да зачем? — я сопротивлялась, — Цессна перегородила собой дорогу…

— Вот и посмотрим, что тракторист делать станет.

С лица Джона Мерера ушла всякая расхлябанность. Черты заострились и подбородок вышел вперед. Мужчина сердито отправил меня к себе за спину. Гофрированные широкие листья лесного ореха надежно спрятали нашу парочку.

Синий трактор на больших колесах весело притарахтел по желтой дороге и уперся крюком лебедки в поцарапанное лицо моего самолета.

Из кабины вылез седой дядька в усах и оранжевом комбезе. Уставился на Цессну слегка обалдело. Почесал макушку немаленькой пятерней. И сказал, заглядывая в разбитое стекло фонаря:

— Эй, звери! Вы где?

* * *

— Я разгрохала фонарь. Бедняжка Цессна…

Я покаянно ткнулась лбом в плечо Бо. Вернулась в его дом под зеленой крышей на Первой линии. Чувство вины не отпускало.

Он оторвал мое лицо от своей рубахи, взял осторожно в ладони и посмотрел внимательно в глаза.

— Как я рад, Ло, что ты вернулась! Как рад! Черт с ним с фонарем, Ральф починит, а Юта оплатит, не зря же ты спасла его хитрую задницу, — он уже ухмылялся и лез обниматься, — главное, что ты жива, дорогая! Этот чертов ураган крыши поснимал с Розен-Лев за минуту.

— Все? — я округлила глаза.

Подошел Анджело, коснулся нахально щеки через ладонь предводителя на моем плече. Тот махнул зацепить его по носу и не попал. Свен ткнулся приветственно губами в макушку. Глюк подмигнул и показал большой палец. Похоже, парни искренне радовались моему возвращению с Того света. Подсмотрела. Часы на руке Бозза показывали ранний вечер. Как и низкое солнце над спокойным морем. Время своеобычно играло в игры между мирами: события за Переходом легко вписались в здешний распорядок.

Я слушала рассказ в крассках и песнях про буйство стихии. Скандинавский блондин и лукавый брюнет водили в воздухе початыми бутылками пива и гудели:

— У-у-у-у, Ло! Тяжелый шквал пригнало с Востока, р-раз и крыша над ратушей разлетелась древней черепицей! Как шрапнель! Ты видела, детка, ой, прости! Когда-нибудь шрапнель? Нет? так вот, говорят, что похоже! Черные горелые осколки перебили половину окон за красной пограничной линией. Ветер звезданул, и фью-ить! старая городская пристань подорвалась вверх, взлетела метров на тридцать и врезалась в маяк. Все ее доски и бревна встали на крыло, летали по округе и били в цель! Чу-ма! — хохотал Свен.

— Занудные задницы в Центре подсчитывают убытки. Работяги в Розен-Лев празднуют день стекольщика, кровельщика и уборщика! — ухмылялся Анджело.

— Но дело не в этом, — улыбнулся Бо, — плевать на них, разгребутся.

Он обнимал меня и мне было хорошо в его твердых, как яхтенные канаты, руках.

— Линда удрала в очередной раз и адреса не оставила, дура, — беззлобно ухмылялся предводитель, — завтра в восемь ноль-ноль, ты, мой летчик, будешь нужна до зарезу.

— Так ведь Цессна… — я попыталась напомнить про то, что самолет едва живой.

— Да и ладно. Возьмем машину напрокат, — не уставал обниматься мой некрупный кавалер, — так даже лучше, вернее. Я тебя не отпущу, не надейся.

Я и не хотела. От чего-то мне было сейчас легко в его сильных руках. И не важно остальное. Я не хотела ничего иного. После ныряния в Кольцо и обратно мечталось оказаться от имперских чудес подальше.

— Что же завтра? — я слегка поворачивалась вправо-влево, чтобы ему удобнее было целовать.

— Завтра будет завтра, — Бозз дотянулся до моих губ, но язык засовывать в рот не рисковал, — я тебе все расскажу утречком.

— Открой мне дверь в твою ванную комнату, — попросила я в выгоревшие вихры на макушке, — я целый день в седле и в мыле, вонючаяяяяяяя!

Засмеялась.

Хозяин дома коротко всхлипнул, обнял крепко и в нужную сторону увел. Я видела разочарованно закушенную губу Анджело напоследок.

В ванной царил тот же кавардак, что и в остальном доме. Штук десять зубных щеток в разной степени изношенности бело-цветным натюрмортом по стеклянной полке. Станки для бритья в том же порядке. Использованный презерватив. Я не стала входить в подробности. В конце концов, горячая вода в кране была. Бо влез следом за мной прямо в джинсах. Не стал тратить время на раздевание. И это правильно. Я как-то не очень себя понимала. Ни тревога, ни тоска, ни истерика.

Бо осторожной рукой размазывал по мне горячую воду пополам с гелем. Тот издавал сложный, непонятный запах. Дорогой, редкий. Словно нездешний.

— Я хочу пить, — сказала я.

Глядела отстраненно, как рука мужчины водит по мне везде, сосок левый, полуовал некрупного моего бюста, потом правая сторона. Пупок, потом ниже. В потном зеркале расплывалось кино, только что внутрь меня стеснялось пока залезать.

— Полно воды в кране, пей, она фильтрованная, не смертельно, — засмеялся мне в ухо голос предводителя. Гладкая кожа его груди терлась о лопатки, тревожа твердыми горошинами сосков.

Он расстегнул свободной рукой мокрые брюки. Те падать вниз не спешили. Прилипли.

— Нет. Я холодной хочу, — не слушая возражений и отклеивая чужое объятие, я отодвинула пластик кабины и вышла.

Яркий свет ударил в мозг. Большой зал. Огромный стол. Макс в баронском мундире цвета песка с аксельбантами и цацками что-то ищет в бумагах на инкрустации столешницы. Тяжелые люстры в искристом хрустале. Гул мужских голосов за четырехметровыми створками дверей. Качнулась золоченой медью ручка в виде смешной и страшной куриной лапы. Сжимала красный деревянный мяч.

Барон оторвал глаза от документов. Моргнул.

— Господа! — громко сказал Кей-Мерер, — дайте мне две минуты, подождите за дверью.

Воцарилась удивленная немота.

Макс смотрел. Глаза прозрачно-непонятные. Губы сжаты. Я не знала, что делать. В прошлый раз на мне были хотя бы трусы.

— Ты не знаешь, почему я вечно голая и мокрая, а ты при полном параде и в людном месте? — задала я вопрос.

— Разница во времени между нами два часа. Ты идешь в постель, а я еще работаю.

Неназываемый! Он улыбнулся.

— Я не хотела.

— Я догадался.

— Я не вру.

— Я верю.

— Это ничего не значит.

— Разумеется.

— Я пошла.

Я не стала прикрываться ладошками, типа стесняюсь. Еще чего! Он глаз с меня снять не мог, как ни старался. Но в остальном держался крепко. Ни дрожания ноздрей, ни цветочной навязчивой гаммы.

— Иди, — Кей-Мерер кивнул, взял в руки красную папку с золотыми вензелями. Открыл. Спрятался.

Я послушно сделала пару шагов по колкому ковру. Ворс слишком короткий, набит плотно. Иду.

— Мне не понравился твой поцелуй месяца. Я за него не голосовал, — раздалось в голую спину.

Я оглянулась мгновенно:

— Почему?

— Кавалер твой коротковат. Некрасиво, — губы Макса дрогнули, — фальшиво все.

— Господин барон! С вами все в порядке? — очнулась действительность за дверями сразу несколькими обеспокоенными голосами, — господин барон…

— Все нормально, еще минуту! — откликнулся мой сиятельный собеседник.

Я огляделась запоздало. Изрядное помещение имело один вход, за которым все напряжённее волновались о судьбе правителя люди. Ни одного шкафа. Только широкий эркер в торцевой стене. Как я умудрилась сюда залететь?

— Как я сюда попала? — я растерянно глядела в сердитые прозрачные глаза.

— Или ты искренне целовалась? — барон желал знать.

Наши темы не совпадали от слова совсем. Честно говоря, меня это устраивало. Безупречно выбритый подбородок застыл камнем. Выглядели мы по-идиотски. Я голая абсолютно, он, все-таки забывшись, опирается кулаками о стол в пафосном зале. Возможно, что это даже Государственный Совет какой-нибудь. СБ, поди, хрюкает и захлебывается от радости у мониторов. Валить надо отсюда, пока никто не надумал проверять всякое-разное. Как же все-таки я умудрилась?

Кей-Мерер ждал ответ на свой вопрос.

Меня осенило внезапно под плотным ревнивым сканом неприкрытой меня.

— Давай зайдем за портьеру, — предложила я.

Как вариант границы в дырах моих непредсказуемых блужданий тяжелый плюш у дверей вполне мог сгодиться.

Не дождавшийся ответа Максим провел пальцами по лицу. Обошел стол, взял меня за руку и увел.

В мягкой и теплой темноте стоял отчетливый привкус пыли, позабытого лета и паркетной мастики. Потом я почуяла аромат белых сиреневых цветов.

— Поцелуй меня, — велела я.

Ничего нет глупее, как пытаться управлять мужчиной, который… Ладно.

— Нет, я не стану тебя целовать, — отказал барон. Не прикасался. И не уходил. — Что мне делать? Зачем ты засунула нас в эту душную тряпку?

— Я же сказала: поцелуй меня. Ты мне должен, между прочим, когда ты просил, то я… — я заткнулась. Теплые губы легли на лоб нежно. Вот это Макс умел всегда. Нежность.

Конечно. Я мечтала, чтобы он подхватил меня горячими ладонями под голую попу. Выше. Губами к губам. Сердцем к сердцу. И остальное. Я сцепила руки в замок за спиной.

— Что теперь? — спросил он губами в лоб через некоторое время.

— Все, — я оторвалась и вышла за занавеску.

Неназываемый! Интересно, когда я начну попадать обратно в точку выхода? Или опция недоступна? Или я плохо соображаю? Или не хочу?

Не удивилась ничуть выбору Судьбы. В моей крошечной спальне в доме доброй Каролины сквозила полуночная прохлада. Незнакомая белая кошечка спала на круглом коврике у приоткрытой двери в сад. Заметив меня, она подхватилась на ноги и стала шипеть. Потом успокоилась. Мягко выгнула ласковую спинку, замерла. Соображала что-то там себе с минуту и легла обратно. А я легла под плед. По лаку прикроватной тумбы ползал вибрацией старенький коммуникатор, Бо навязал мне его третьего дня. Он же и звонил:

— Ты где? Я тебя потерял!!!!!! Совесть у тебя есть!!!!!!!! — орал страшно и его можно было понять. Все-таки торчать под водой в неудобных штанах одному и ждать непоймичего — это, своего рода, испытание.

— У меня нет совести. Я бешено хочу спать. Я завтра буду у тебя ровно в восемь, — равнодушно отчиталась я возмущенному мужчине.

— Где ты? — спросил Бозз тише гораздо. Беспокоился.

— Я дома. В смысле, у Каролины. Бай, малыш. Спать хочу зверски, — я вырубила аппарат и бросила его за кровать.