Глава 18 · Старые и новые счеты

Я проснулась в полной тишине. Сквозь тёмно-зелёные занавеси пробивалось настойчивое солнце. Чертило тонкими острыми лучами загадочные профили на желтом дереве пола. Я повернулась на бок. Вместо возлюбленного барона я уткнулась носом в шелковый гобелен. Ширина моего спального места едва достигала пары локтей. И тишина.

— Неназываемый, — произнесла я вслух. Села.

Что за ерунда? Когда я успела сбежать сюда снова от душки барона И для Изи у меня остались вопросы. Что за суета со мной? Суд над Иваном состоится только завтра, и то, если Великий Кади соизволит.

У тахты, а по-другому ложе мое именовать не получалось, стояли прелестные расшитые цветным стеклярусом тапочки с каблучками и загнутыми вверх носами. Мои ступни миниатюрными назвать мог бы лишь тролль или горный великан, но шлепанцы выглядели умилительно-трогательно-хрупко. И это еще слабо сказано. Я не стала порочить произведение искусства и к окну подошла босиком. Заглянула в прорезные завитушки ореховых ставней.

Двор. Фонтан, стрела бассейна, лимонная рощица в кадках. Засадный помпельмус развесил желтые громадины в самой середине. Я в доме Эспозито, в одной из самых дальних, если судить по виду из окна, гостевых комнат. Почему ни звука не слыхать? Какой вокруг месяц, день, час? Тот факт, что я одета в собственную майку и трусы откровенно радовал.

Я сладостно различала легкий аромат белой сирени. Ею пахли волосы и кожа. Милый побочный эффект нашей с их сиятельством любви. Я не удержалась и провела ладонями по лицу. Макс. Какой он все-таки смешной.

— Как ты могла подумать такое! Как тебе только в голову пришло! — шептал он сердито, как кот, — ты единственная женщина в моей жизни! Никто мне не нужен! Только ты!

Барон возмущался и целовал куда придется. Я подставлялась под его губы, как под солнечный свет. Все-таки он самый-самый-самый. Ромке до Макса, как до луны, путь хоть исколдуется весь.

Я не могла взять в толк, как ни старалась. Одна-единственная женщина. Чем тут гордиться? Приятно, ясный пень, такое слушать до одури. Но все равно я не понимала. А если ему вдруг понравится другая? С таким подходом к жизни, барон выставит меня в две минуты и сделает своей единственной другую тут же без паузы. Колыхаться, сомневаться и мучиться выбором не станет. Да уж. Такой, как он сможет. К гадалке не ходи. Я потрясла хорошенько головой. Расчесала кудри пальцами. Лезет в башку всякая печальная дурь. Это Есаулов приворот меня долбит, не иначе! Стала бы я страдать загодя об изменах и расставаниях? Вот еще! Подумать мне, что ли, не о чем больше?

Неестественная тишина напрягала. Пение фонтана не в счет. Если Эспозито ушел по делам, то Чарли куда пропал? В его кухонном царстве всегда тихим фоном бубнил телек, новости докладывал. Чернокожему помощнику следует меня завтраком кормить и, трепеща, подобострастно выспрашивать, чего я изволю изволить, если я хоть что-то понимаю в привычках здешней жизни.

Я вернулась к постели и сунула ноги в новые туфли. В правой что-то мешало. Я постучала каблуком об пол. На буковые доски выпал фантик от конфеты. На изнанке нацарапанные свинцовым карандашом читались буквы «жу в зз я за ним никому не верь Ч». Вот это да! Я осела на тахту.

С улицы послышался скрип и дребезжание моторов. Я снова секретно выглянула в завитушки резных ставней. Два обшарпанных бело-черных раннера зависли над консульским забором. Бородачи в фуражках и форме дорожной службы заглядывали во двор на территорию Великой Империи. Что категорически запрещено законом. Чо надо?

— Нет тут никого, — сказал первый. Двигался черепашьим темпом вдоль побеленного дувала, — видно все в подробностях. Дверь заперта.

— У меня в ориентировке еще баба указана. Высокая блондинка, носит имперский камуфляж. Не видишь? — второй, видимо старший по званию, находился в безопасном отдалении.

— Баб нет. Ни голых, ни в камуфляже.

Стражник нахально выпер байк к самому бассейну и медленно поворачивался кругом в трех метрах от мозаичной дорожки. Я застыла. Солнечное окно за моей спиной, занавески шевелятся туда-сюда. Вдруг мой силуэт заметен?

— Эх! Вот я бы искупался! Вода холодная, чистая, сладкая, — мечтательно проговорил мужик. Черная шерсть на его руках, коленках и груди выглядела устрашающе. Форменная фуражка с кудрявой башки спланировала в бирюзовую воду консульского водоема.

Второй тут же зашипел, стал грозить камерой наблюдения, а потом и каталажкой:

— Выбирайся оттуда быстрее, идиот! Суд уже начался, погнали на площадь!

— Сам ты дурачок, капрал. Зачем нам на площадь? В оцеплении давно не парился? Соскучился? Все-таки этот кади с приветом, зачем устраивать представление на жаре? Сидел бы в Управлении в прохладе, в удобстве…

— Вот тебя, дурака, забыл он спросить! Великий Кади лучше знает, как правильно. К тому же сейчас так модно, как бы в старину. Это называется «идентично», — капрал заглядывал, вытянув шею, как его товарищ шлепает по воде, пытаясь поймать фуражку. Но ни на сантиметр не вдвинулся в воздушное пространство консульства.

— Вот я и говорю, что он конченный псих, — пыхтел первый стражник, опасно свешиваясь с подножки служебного байка. Шлепал ладонями в холодной питьевой влаге, стараясь подгрести к себе ближе непокорный головной убор. — Это надо же додуматься! Арестовать консула Империи. Да еще судить! Вот увидишь, капрал, у кади Асланбека извилин хватит приговорить советника к чему-нибудь старинному, вроде четвертования. Чтобы все по моде было. Надо гнать в караулку. Ща по телеку позырим!

Он заржал от своей редкой мысли и свалился окончательно на дорожку. Его раннер тяжело плюхнулся рядом. Капрал бесновался громким шепотом, пока его подчиненный вылавливал фуражку из бассейна. Сделался окончательно пунцовый, а тот вымок весь и был откровенно счастлив.

Наконец, они, переругиваясь между собой вполголоса, убрались прочь.

В кухне было тихо, чисто и не пахло едой. Но все же не так стерильно, как обычно по утрам, когда душка Чарли готовил самый первый кофе. Какая-то торопливость чувствовалась в криво повешенном рулоне полотенец или сдвинутой чересчур близко к краю буфета вазочке с парвардой. Верный слуга умчался следом за своим драгоценным Жу впопыхах. Насколько это возможно в его варианте. Я пересекла помещение по диагонали и воткнула в сеть большой экран.

— Великий Кади Асланбек, — проговорила я четко и раздельно поисковику.

Тот с мгновенной задержкой разбил поле монитора на картинки. Каждая из них сообщала занимательные сведения о номерном принце Аслане. То он скакал в манеже на жеребце, то целился из древнего ружья, но, в основном, давал интервью сидя в чем-то золотом и вычурном. В самом центре предлагались последние новости. Наисвежайшие. Я ткнула пальцем.

Взору открылась площадь Регистан. На ее дальнем краю сверкал на утреннем солнышке бирюзовый купол Большого базара, красавицы медресе пленяли затейливым орнаментом мозаик, стоя друг напротив друга.

С восточной стороны окаймляла знаменитое место усыпальница-дахма. Вот близ нее и находилось печально известное во всей здешней Вселенной Лобное место. В толщах государственной истории тут рубили головы в непостижимых количествах, потом несколько меньше. Но кто стал последним бедолагой и когда, отчего-то никто толком не запомнил. Видать, не велено было. Энциклопедии всех мастей спорили и не соглашались друг другом. И было это необозримо давно.

В сегодняшнее удивительное утро круглое каменное сооружение зашили досками, соорудив в центре возвышение, которое завалили коврами. Там стоял трон. Ладно, не трон, а позолоченное кресло с жесткой спинкой и сиденьем. Наверное, для того, чтобы судья не рассиживался надолго и с приговором не тянул. Великий кади не тянул, отнюдь.

В девять утра, когда я напоролась на события, барабаны уже дали дробь, а длинные дудки вопили оглушающим криком. Как пожарная сирена. Два черных, голых по пояс человека двигали широченными опахалами из павлиньих перьев. Вниз-вверх. Я сразу решила, что они живые, из мяса и крови. Ладно.

Людские толпы толкали друг друга и вставали на цыпочки, желая получше разглядеть. Острые зрелища — любимая тема больших городов. Зеваки продолжали прибывать. Заметны были разносчики еды и напитков с сумками-холодильниками разных цветов за плечами. Народ лениво переходил с места на место. Ждал.

Неназываемый, вот это кино! Жаль только, что камера одна и показывает только принца. Мужики мои где?

Из-за кресла Асланбека вышел человек в белом халате и парчовой чалме. Он раскрыл папку. Почему не свиток?

— Согласно Законам и Постановлениям Великого Государства Ста принцев иноверцы и иностранцы, называющие себя капитан Преображенский и капитан Эспозито, приговариваются к смерти. Им даровано Великим кади гуманное отделение головы от тела через топор. Приговор будет исполнен…

Человек обернулся к судье. Асланбек посмотрел на наручные часы, выпрямился в жестком кресле с золочеными мордами и лапами львов, где до этого сидел свободно развалясь. Пауза заткнула народ на площади за миг. Атлеты молча раскачивали цветастые перья, гоняя воздух. Принц Аслан медленно обвел Регистан фиолетовыми очами и кивнул.

На голове глашатая чалма поймала солнечный луч и загорелась золотым сиянием, ослепив немалую толпу зрителей у помоста. Он закончил:

— Сегодня в полдень.

— Очень жарко сегодня, — вякнул было секретарь, сидевший с папкой на коленях на самой нижней ступени возвышения, поспешно встал и поклонился в пол, — хочу сказать, что опасно для жизни Великого кади находиться на солнцепёке, кровь может закипеть в жилах…

Асланбек остановил его властным жестом:

— Ничего. Это не займет много времени. У нас искусный палач.

Камера дала крупный план справедливого судьи. Его взгляд был благороден и строг. Профиль так и вовсе безупречен.

Я примостилась на краешек стула возле стола. Полдень. Неназываемый! Полдень!

— Мужчины, называющие себя Бивень, Злой и Падди, записано с их слов, приговариваются к десяти ударам большой плетью по обнаженной спине и заду принародно. Когда их приговорить, наимудрейший Кади

Золотая чалма обернулась к брюнету в золотом кресле.

Камера небрежно мазнула по байкерам. Для недостойных их не стали тяжелую клетку затевать, все сделали попросту приковали наручниками к кольцам на опорах помоста. Как баранов на базаре. Их сильно подправленные физиономии подсвечивали судебное утро всеми оттенками пурпурного и желтого.

И снова площадь разразилась тишиной. Люди пялились беззвучно на всемогущего судью, сглатывая любопытство пополам с адреналином.

Великий кади задумался, потом заговорил без усилия, но слышно всем

— Пожалуй, сделаем так: в полдень выпорем байкеров, а в половине первого станем рубить головы. Тогда к часу ровно все отправятся отдыхать. Что бы ты не беспокоился о моем здоровье, Абдула. Остальные дела переносятся на неделю. До встречи в полдень, — он сделал ручкой присутствующим и встал. Длинный черно-красный халат открывал публике только загнутые вверх носки его сапог.

— А у меня вопрос! — раздался громкий Ванин голос.

Камера метнулась к преступникам.

Ну наконец-то! Разумеется, в клетке! И разумеется, унизительно тесной для двух имперских капитанов. Иван стоял, широко расставив ноги и уперев рыжую башку в прутья. Пудовые его кулаки сжимали непробиваемый композит ребер клетки. Гуля на челюсти справа, костяшки пальцев распухли, комбез в крови. Эспозито сидит на табурете рядом и красив не хуже. Губы разбиты, оба глаза заплыли.

— Никто не разрешал тебе задавать вопросы. имперская сволочь! Рот не сметь открывать в присутствии… — взвился со своего места непоседливый секретарь, плескал слюной из щербатого рта и визжал на знаках препинания.

Объявляла в драгоценной чалме приморозился к помосту с открытым ртом.

— Ну от чего же, — милостиво разрешил Асланбек. Сделал пару шагов к краю Лобного места.

Я с изумлением заметила знаменитый раннер, зависший в ожидании седока. Знакомые царапины безобразно гробили идеальный изгиб тела агрегата. Это как это?

— Так, о чем ты хотел спросить, капитан? — наисправедливейший из кади Острова ста принцев изволил позволить.

— Скажи, Асланбек, а ты на самом деле веришь, что на солнце у тебя в жилах вскипит кровь? — сказал Ваня и заржал. И свистнул в два пальца разбойничьи и обидно.

Следом за ним засмеялся Эспо, со стоном схватился рукой за бок. Но все равно плечи его тряслись. Ненормальные байкеры гоготали буйными басами и падали друг на друга. Дошло дело и до средних пальцев.

Великий кади, белый, как лед, неподвижно ждал, когда придуркам надоест. Минут через пять он спросил тихо, но все услышали:

— Я тоже посмеюсь от души, когда твоя голова и голова советника со стуком поскачут по ступенькам вниз. А вам, старые дураки, я добавляю по пять ударов плетью и навечное изгнание с нашей благословенной земли.

Он аккуратно уселся в седло раннера и бесшумно взмыл в воздушное пространство над городом. Тут же в хвост к принцу пристроились служаки из городской стражи, пытались догнать и изобразить эскорт, да куда им!

— Почему это я старый дурак? — раздался спокойный голос Падди, — я не старый…

Трансляция на этом закончилась. Бот-подсказчик терпеливо ждал моего выбора. Картинки в беспорядке всплывали на экране и пропадали. Любитель доисторических форм правосудия представал на них вполне цивилизованным парнем.

— Ну что ж, вполне идентично, — проговорила я вслух.

Не знала, что сказать, а особенно сделать. На все-про-все оставалось меньше трех часов.

С улицы раздался шум. Я аккуратно высунула нос из дома. Мало ли кого принесла нелегкая.

На консульском заборе, уже заметно пострадавшем от нашествия летающих байков, возвышался Чудь на своем знаменитом аппарате. За его спиной корячился, неловко слезая, шоколадка Чарли.

— Веселого утречка! — крикнула я, здорово обрадовавшись. Все-таки три головы лучше, чем одна.

Чудь облегченно махнул рукой

— Рад, что ты здесь, Стручок. Где бы мне швартануться?

Чарли уже спустился во двор и, блестя на солнце зареванным лицом, услужливо махал руками, помогая байкеру зарулить тяжелый аппарат в тенистый угол перед домом. Шмыгал носом и промакивал глаза бумажным платком. И двигался в моем направлении короткими шажками.

— Покорми нас, пожалуйста, малыш, — попросила я, мгновенно сообразив, что верный слуга метит залипнуть ко мне на грудь для рыданий и стенаний.

Тот быстро кивнул и побежал на кухню.

Я и Чудь пошагали следом.

— Я страшно рада, что ты на свободе, парень.

Я налила мужчине ледяной воды и села напротив за стол. Черный камердинер звякал приборами и звонил микроволновкой, невидимый в кухонных дебрях.

Чудь стянул с головы синий платок, намочил его водой из стакана, протер лицо и снова надел.

— Мысли есть? — проговорил он хрипло. Наверняка, это его первые слова за все утро. Многословностью байкер никогда не отличался.

— Нет вообще никаких, — призналась я честно, — время идет. Срок до полудня. Пятнадцать ударов плетью — это много?

— Это как посмотреть. Хороший палач плетью может выбить дух из человека на десятом, — рассказал без всяких эмоций Чудь, — а может погладить нежно. Так, что сам еще попросишь добавки.

Он цыкнул зубом. Потом принял у Чарли большую миску разогретого плова и принялся неторопливо есть.

Я замахала на черного руками, какая еда? Только кофе. В голове сами собой щелкали варианты, один другого бестолковее и фантастичнее. Вроде вызова Флагмана Пограничного космофлота. Он придет, конечно. Спасение товарищей — закон моря. Вдруг подумалось, что я ведь даже не знаю, есть ли в консульстве тревожный маяк. Да какая разница! Время! Слишком мало отпущено. Никто не поспеет на выручку снаружи, только мы изнутри.

— Может быть, дать палачу денег? Что бы он не запорол ребят насмерть, а — я все-таки поделилась очередным планом с товарищем, — много! Много все берут.

— У тебя есть деньги? — Чудь оторвал глаза от еды и воззрился на меня с интересом.

— Нет, — я вздохнула, — но можно что-нибудь продать. Меня, например. Я могу.

— Тебя не хватит, — уверенно заявил байкер, возвращаясь к плову, — ты слишком щуплая и молодая. Веса нет.

Он так говорил, словно съесть меня собирался. Даже примериваться глазом не стал, демонстрировал полную несостоятельность моего предложения.

— Я хомо верус, — я слегка обиделась на его равнодушие, — редкая тварь, между прочим.

— Да ну? — мой намечающийся подельник прикончил плов, аккуратно положил крест-накрест на миску вилку с ножом, откинулся на спинку кресла и снова цыкнул зубом, — почему браслета нет?

— Сломался, — соврала я, не моргнув глазом.

— Ну допустим, — проговорил Чудь, поплескал пальцами в чашке с розовой водой, услужливо поднесённой ему расторопным Чарли, стал натягивать перчатки, — а Кольца Перехода в природе ты видишь, Стручок?

— Вижу, а ты? — я невольно вытянула шею, стремясь увидеть в байкере что-то новенькое. Неужто земляк обнаружился?

— Да не обо мне сейчас речь, Стручок. Ты знаешь, где в Бохоро самое большое Кольцо Перехода?

Меня словно по башке ударило. Конечно!

— На площади Регистан, сразу перед входом в Большой базар! — я осенилась идеей. Вскочила на ноги. — Погнали, Чудь, поглядим!

— Погнали, — не меняя выражения лица, согласился байкер, — ты бы оделась, что ли? Только комбез свой летный не надевай, неровен час, поймают.