13. Тяжесть двух нош

Лян опаздывал.

Это само по себе было опасно. Опоздание означало нарушение дисциплины. Нарушение дисциплины означало подозрение. А подозрение для шпиона означало смерть.

Но Лян не мог уйти раньше. Весь вечер следил за Кэрроу и Харгрейвзом. Со службы варвары направились в европейский квартал, к дому с красным фонарем. Лян ждал в переулке, надеясь подслушать что-то важное. Но когда они вышли час спустя, говорили только о женщинах — хвастались, сравнивали, смеялись.

Ничего о рейде. Ничего о деревне. Пустая трата времени.

А теперь — непростительное опоздание.

Разрушенный храм Гуаньинь стоял на окраине китайского квартала. Даже ночные сторожа не любили появляться здесь после наступления темноты. Три года назад пожар уничтожил половину крыши, и обугленные балки торчали к небу, как сломанные ребра.

Когда-то храм был местом поклонения, полным благовоний и молитв. Теперь же здесь рыскали собаки и крысы, а статуя богини милосердия стояла среди обломков с отбитой рукой.

Подходящее место для встречи.

Ночь была беспросветно черной — ни луны, ни звезд. Моросил противный дождь, который не льет, а висит в воздухе холодной влажной пеленой. Лян запахнул одежду плотнее, пересекая двор храма.

В глубине развалин, там, где стояла статуя Гуаньинь, тлела красная точка. Трубка. Лица не видно — кромешная тьма поглощала все. Лишь этот красный уголек, то разгорающийся, то затухающий почти до черноты.

Чжан Вэньбо.

— Старший Брат. — Лян остановился в нескольких шагах, поклонился. — Прошу простить младшего брата за опоздание.

Чжан не ответил сразу. Трубка вспыхнула ярче — глубокая затяжка. Потом голос из темноты:

— Солнце село, а ты все не приходил, брат Лян.

— Следил за объектом. Не мог уйти раньше.

— За капитаном-варваром, верно? — Еще одна затяжка. — Тем самым, которого я велел оставить в покое до указаний из Небесной столицы.

Лян промолчал. Оправдываться — значит потерять лицо.

— Это уже не первый раз, брат Лян. Вчера информатор Ли тебя ждал. Ты не пришел.

Вчера. Ночь, когда он обыскивал кабинет Кэрроу. Встреча с Ли была назначена на час Быка. Лян думал, успеет. Но обыск затянулся — рылся в ящиках, проверял каждую щель. А потом в кабинет вошла Виктория, и все пошло наперекосяк.

К тому времени, когда Лян добрался до условленного места, встреча сорвалась. Провалил задание ради другого задания, которое тоже провалил.

— У Ли были сведения о передвижении цинских войск, — продолжил Чжан. — Важные сведения. Но ты не пришел.

Трубка вспыхнула и погасла в темноте.

— Ли пришлось уходить из Шанхая. Слишком опасно было оставаться дольше. Из-за тебя наши братья в Сучжоу пойдут в бой вслепую. Возможно, кто-то заплатит жизнью за твое опоздание.

Вина сжала горло. Сучжоу. Там сейчас тайпины штурмуют город, льется кровь. А он... он следил за британским капитаном и не узнал ничего полезного.

— Скажи мне, брат Лян, — в голосе Чжана не было гнева. Хуже — в нем звучало разочарование. — Что случилось? Три года ты работал безупречно. Ни одного промаха. Образец для других агентов. А теперь...

Чжан медленно выдохнул дым.

— Это женщина? Опиум? Азартные игры? Что заставило тебя забыть о долге?

— Не женщина, Старший Брат. Не опиум, — глухо ответил Лян. — Я следил за Кэрроу. Он готовит похищение крестьянок. Я докладывал тебе.

— Докладывал. И я сказал: жди указаний. Не действуй самовольно. Помнишь мои слова?

— Помню.

— Но ты ослушался. Продолжаешь гоняться за собственными призраками. Пропускаешь встречи. Не исполняешь приказы.

— Старший Брат, речь о двадцати женщинах. Их продадут как скот...

— Твоя личная клятва, — оборвал Чжан, — не важнее дела Небесного Царства. Мы сражаемся не за одну деревню. Мы сражаемся за всю Поднебесную.

Трубка вспыхнула снова, и на миг Лян увидел лицо — суровое, словно высеченное из камня.

— Все мы потеряли близких. Все видели несправедливость. Но если каждый начнет тащить воз в свою сторону — воз развалится. Понимаешь? Дисциплина держит нас вместе. Без дисциплины мы — просто шайка разбойников.

Лян молчал. Чжан был прав. Сведения о цинских войсках важнее судьбы двух десятков крестьянок. Победа тайпинов освободит не двадцать, а миллионы...

Но Мэйхуа не говорила о миллионах. Она просила спасать тех, кого еще можно спасти. А клятва, данная умирающей сестре, священна.

— Понимаю, Старший Брат, — сказал Лян наконец.

— Понимаешь? — Чжан заговорил тише. — Мой отец был крестьянином. Я сам пахал землю, пока цинские собаки не сожгли нашу деревню. И знаю: когда на поле появляется сорняк, его нужно вырвать сразу. Иначе он разрастется, задушит рис.

Сорняк. Вырвать. Намек был прозрачен до боли. Продолжишь самовольничать — устранят. Лян поднял взгляд на темный силуэт.

— Больше такое не повторится, Старший Брат.

Чжан промолчал, затянулся. Потом кивнул

— Хорошо. Тогда слушай новое задание. Срочное.

Шорох — он достал что-то из рукава, развернул. Трубка опустилась ниже, тускло осветила бумагу. В красноватом свете Лян различил грубо начерченные улицы, изгиб реки. И круг, обведенный тушью в районе Янцзыпу.

— Варвары передали цинским собакам оружие, — пояснил Чжан. — Ружья, порох, пули. Все доставят на этот склад.

Он ткнул пальцем в карту.

— Мне нужно знать: сколько, какие типы оружия, когда повезут на фронт. План территории, график караула. Все до мелочей. Мы перехватим этот груз.

Лян кивнул, но в груди что-то сжалось. Еще одно задание. Еще одна обязанность, которая съест все время. А план Кэрроу может осуществиться в любой момент.

— Наши братья ждут, — продолжил Чжан. — Ждут, что мы их не подведем.

— Какой срок?

— Через два дня донесение должно лежать у меня. — Чжан свернул карту, протянул Ляну. — На этот раз никаких опозданий, брат Лян. Никаких отговорок. Понял меня?

— Понял, Старший Брат.

Чжан кивнул, повернулся к выходу. Огонек трубки поплыл в темноте и исчез.

Лян остался один под разрушенной крышей храма. Дождь усилился, барабанил по обломкам черепицы.

Две клятвы. Два долга. Оба тяжелые, как каменные жернова на шее.

Между двух жерновов зерно перетирается в пыль.

Как выбрать?

Лян поднял взгляд на статую Гуаньинь. В кромешной темноте не видел ее, но знал — богиня милосердия стоит там, с простертой ладонью.

Ответа не было. Только дождь и тишина.

Пора возвращаться в каморку над лапшичной — поспать хотя бы несколько часов перед рассветом, перед новым заданием.

Лян знал: выбора нет. Придется делать оба дела. Тянуть обе ноши, пока хватит сил.

Или рухнуть под их тяжестью.

***

Утро пришло слишком быстро — дождливое, серое. Лян проснулся от шороха капель по крыше. Пора на задание.

Он умылся холодной водой из кувшина и надел поношенную одежду — грубую серую куртку, соломенные сандалии, широкие штаны. Нужно выглядеть как простой кули в поисках заработка.

Спускаясь по скрипучей лестнице, он ощутил запах бульона — дядя Вэнь уже готовился к открытию лапшичной.

— Рано сегодня, — заметил старик, не поднимая головы от котла. Его голос был будничным, но Лян знал — дядя Вэнь видит все, слышит все, помнит все. Старый шпион никогда не выходит из роли.

— Работа, — коротко ответил Лян.

— Работа. — Дядя Вэнь помешал бульон, потом поднял взгляд. Острые темные глаза сверкнули на морщинистом лице. — Плохо выглядишь, парень. Не спишь?

— Сплю достаточно.

— Угу. — Дядя Вэнь усмехнулся, наливая миску. — Тогда почему у тебя глаза как у опиумного курильщика? — Поставил лапшу перед Ляном.

Лян не ответил. Что тут скажешь? Дядя Вэнь, как всегда, видит насквозь.

— Ешь, — велел старик. — На голодный желудок далеко не уйдешь.

Лапша была горячей, острой, наваристой. Лян ел быстро, почти не чувствуя вкуса. Думал о предстоящем дне. Нужно запомнить расположение, количество оружия, график смены караула.

А ночью — к дому Кэрроу. Проверить тайник. Может, она что-то узнала.

Две задачи. Несовместимые. Но придется совместить.

— Парень, — снова окликнул дядя Вэнь, когда Лян допивал чай. — Помни: даже самый крепкий канат рвется, если тянуть его в разные стороны.

— Я справлюсь, — сказал Лян.

Он вышел наружу. Дождь прекратился, но небо оставалось серым. По улицам тянулись толпы людей — кули, водоносы, торговцы. Обычное утро в Шанхае.

Склад располагался у реки. Массивные ворота охраняли шестеро — четыре цинских солдата в потертых синих мундирах и двое британцев с винтовками наготове. Внимательные, настороженные. Мимо таких не проскользнешь.

Лян подошел к воротам вместе с группой рабочих — таких же оборванных кули, как и он сам. Все молчали, держались покорно, понуро. Идеальная маскировка — стать одним из толпы.

К ним вперевалочку подошел фаньгуй с испитым лицом, окинул их презрительным взглядом.

— Десять чувак нужно! — объявил он на пиджине. — Работа — тяжело! Слабый? Иди быстро вон, не мешай! Понял или нет, а?

Ляна выбрали в числе остальных десяти — молодых, крепких, способных таскать тяжести.

Надсмотрщик повел их к пристани. Тяжело груженный сампан уже стоял у причала. Еще три отплывали от стоящего на рейде парохода.

— Чоп-чоп! — крикнул надсмотрщик. — Разгружать! Быстро!

Лян подошел к краю причала, спрыгнул в покачивающийся сампан. Четыре ящика — длинные, узкие, без опознавательных знаков. Но Лян не нуждался в надписях. Размер, форма, вес — все говорило само за себя.

Винтовки.

Схватился за ящик. Тяжелый. Обмотал веревкой, взгромоздил на спину, поднял на причал.

От пристани до склада — шагов сто. По деревянному настилу, потом по утоптанной земле. Ворота открыты. Внутри — огромное пространство, разделенное на секции.

Работа началась.

Цепочка кули тянулась от причала к складу. Сампаны прибывали один за другим — едва разгрузят, уже причаливает следующий. Лян переносил ящик за ящиком. В длинных узких — винтовки. В квадратных — боеприпасы. В бочках — порох.

Лян работал и считал. Смотрел, как расставлена охрана. Мысленно чертил план.

— Чоп-чоп, быстрее, собаки! — покрикивал фаньгуй, охаживая бамбуковой палкой отстающих.

К полудню начала ныть спина. От причала к складу, от склада к причалу. Ящики казались все тяжелее. Пот заливал глаза.

Но Лян не давал усталости взять над собой верх. Подслушивал разговоры охранников. Запоминал.

Патруль ленивый. Двое цинских солдат обходят склад, но не заглядывают в темные углы. Британцы стоят только у ворот — внутрь территории не ходят.

Слабое место — задняя стена склада. Старая, в трещинах.

Запомнить.

Солнце клонилось к закату, когда Лян опускал очередной ящик. Веревка лопнула. Ящик упал, ударился об пол. Винтовки звякнули внутри.

Надсмотрщик обернулся.

— Что ты творишь, желтомордая обезьяна?!

Он подошел, размахнулся палкой. Ударил по спине. Лян качнулся вперед, стиснув зубы.

— Думаешь, это игрушки?! Думаешь, можно швырять оружие Королевы, э?!

Еще удар. По ребрам. По плечу.

Лян стоял, не защищаясь, не поднимая головы.

Надсмотрщик плюнул рядом с его ногой.

— Поднимай. Живо! Чоп-чоп!

Лян наклонился, поднял ящик. Тяжелый. Спина горела там, где пришлись удары. Но лицо оставалось покорным.

Он лишь коротко взглянул на надсмотрщика. Запомнил. Маленькие глазки. Мясистый нос. Шрам над верхней губой.

Быть может, когда-нибудь они встретятся снова. При других обстоятельствах. И тогда Лян напомнит ему об этом дне.

Но сейчас он просто понес ящик дальше.

Когда стемнело, фаньгуй наконец велел прекратить работу.

— Хватит на сегодня. Завтра еще давай приходи, понял, а?

Он выдал работникам по связке медных монет на шнурке. Лян взял свою, взвесил в руке — жалкая плата за целый день каторжного труда — и вышел со склада вместе с остальными.

***

Лампа коптила и чадила, тени дрожали в углах. Лян сидел за низким столиком и писал донесение.

Глаза слипались. Спина ныла. Но кисть двигалась уверенно, ровно — сказывались уроки каллиграфии в детстве под руководством отца. Иероглифы ложились на бумагу — четкие, аккуратные.

Количество оружия… График охраны…

Слабое место: задняя стена. Старая, в трещинах. Можно разобрать тихо ночью, если действовать осторожно.

Отправка: через пять дней. Речным транспортом вверх по Янцзы, к фронту под Сучжоу.

Рекомендация: атаковать во время погрузки на джонки. Груз будет уязвим, охрана рассредоточена. Если действовать быстро, можно захватить оружие до того, как подоспеет подкрепление.

Лян отложил кисть. Посмотрел на исписанные листы. Чжан будет доволен. Небесная Столица получит важную информацию. Может, это действительно изменит ход битвы под Сучжоу?

Долг перед тайпинами выполнен.

Но другой долг...

Лян свернул донесение, спрятал под половицу у окна — тайник, о котором знал только он и дядя Вэнь. Утром старик передаст бумаги Чжану.

Выпрямился. Посмотрел в темное окно. До рассвета еще далеко. Тело кричало от усталости, но второй долг не давал отдыхать.

Лян спустился по скрипучей лестнице тихо, чтобы не разбудить дядю Вэня. Вышел на улицу. Ночь была беспросветно черной — ни луны, ни облаков.

Час Тигра. Самое темное время перед рассветом. Город спал мертвым сном.

Скоро Лян был у дома Кэрроу. Бесшумно перемахнув через изгородь, двинулся по саду на ощупь. Подошел к каменному льву. Рядом — горшок с азалиями, едва различимый в темноте.

Лян наклонился, приподнял горшок.  

Там лежал сверток.

Сердце ударило сильнее. Лян быстро сунул сверток за пазуху и опустил горшок. Достал из рукава маленький белый камень. Положил рядом на влажную землю. Она увидит утром. Поймет.

Теперь нужен свет. В такой темноте не прочитать.

Выбравшись из сада, Лян вышел на набережную. Вода плескалась о камни — тихо, мерно. Ближайший сампан стоял вплотную к причалу. На корме висел бумажный фонарь, раскачиваясь от ветра. Тусклый свет, но достаточный.

Лян развернул записку. Аккуратный женский почерк. Местами чернила чуть расплылись, будто рука дрожала.

«Рейд одобрен полковником Стивенсом. Выделят отряд через 1-2 недели, точный срок зависит от других операций. Название деревни неизвестно. Склад для женщин пока не найден, ищет. Корабль отплывает в Сингапур через месяц. Продолжаю искать».

Разочарование ударило ножом под ребро. Нет самого главного — названия деревни. Без этого вся информация бесполезна. Как предупредить, не зная куда идти?

Но следом пришло облегчение. Она пытается. Не отказалась, не испугалась, не решила, что это не ее дело. «Продолжаю искать». Она не сдалась.

Лян представил ее за столом — склонившуюся над бумагой при свече. Тайком, пока Кэрроу спит. Пишет быстро, торопится. Вздрагивает, оглядывается от каждого звука.

Если Кэрроу узнает...

Что он с ней сделает? Лян видел синяки на ее запястьях...

А она все равно написала. Рискнула. Ради двадцати незнакомых крестьянок.

Лян снова посмотрел на записку. На слова «продолжаю искать». Не «попробую». Не «постараюсь». «Продолжаю» — как данность, как неизбежность.

Она храбрее, чем кажется. Сильнее, чем думает о себе сама.

Что-то теплое разлилось в груди — не просто благодарность. Что-то другое. Опасное, неуместное. Чувство, которое он не должен был испытать.

Она англичанка. Жена врага. Источник информации, ничего больше.

Но сердце знало правду лучше головы.

Лян свернул записку, сунул за пазуху. Посмотрел на темный дом.

Она там. Может быть, спит. Может, не спит — лежит в темноте, думает. Получил ли он записку? Прочитал ли? Что будет делать дальше?

Или думает о нем так же, как он о ней?

Опасная мысль. Глупая мысль.

Лян развернулся и ушел в темноту.