Глава 23. В которой случай многое меняет
Мир тесен, а мозг человека необъятен.
…об истоках поступков человеческих, каковые не все имеют природу логическую. Наблюдения пана Вышнякова, любителя и людознатца.
…дом, в котором обреталась Ольгерда, и вправду был из приличных. Крыша темно-зеленого колеру, лестница гранитная и красная герань в кадках.
Дорожка ковровая.
Чистота.
Порфирий Витюльдович поднялся, раскланявшись с благообразного вида старушкой и ее мопсами, посторонился, пропуская господина, чей лик был ему смутно знаком.
Остановился.
Глянул.
А ведь и вправду…
— Погодите, — окликнул незнакомца Порфирий Витюльдович.
— Да?
Тот был не сказать, чтобы юн, но всяко молод. Одет добротно и с претензией даже, хотя вот пуговицы на пиджачишке явно позолочены. И костюм сам, хоть и шит на заказ, но из ткани дурной. Впрочем, стоило признать, что сидел он лучше, нежели на Порфирии Витюльдовиче.
— Простите, не имею чести быть представленным, — Порфирий Витюльдович, еще не зная, что именно надобно ему от этого человека, все ж решил быть вежливым. — Но мы с вами прежде не встречались?
Видел он… как пить дать видел… но когда и где?
Человечек этот… лицо его… черты тонкие, правильные, и все ж видится в этой правильности какой-то изъян, отчего само это лицо не кажется уже красивым.
Или кажется?
Порфирий Витюльдович нахмурился.
И знаком, определенно… знаком…
— Извините, вы ошибаетесь, — произнес парень решительно, и Порфирий Витюльдович уверился, что догадка его была всецело верна.
Виделись.
Только где? И когда? И почему это ему кажется донельзя важным вспомнить обстоятельства случайное этой встречи? Мало ли людей вокруг?
Парень развернулся и быстрым шагом, едва ль не бегом, спустился по лестнице. А Порфирий Витюльдович хмыкнул.
А ведь…
Лестница… и дом доходный, тот, в котором он квартирку снимал, все никак не решаясь приобресть собственное жилье. Или не то, чтоб в решительности дело было, скорее уж в непонимании, какое разтакое жилье ему надобно.
То ли дом.
То ли квартирка… то ли и то, и другое… и дела, опять же… сестрица любезная, что плакалась на скупость, хотя, боги видят, никогда-то Порфирий Витюльдович скупым не был.
…дом, значится.
И вечер.
Он явился раньше, нежели думал. Собирался в ресторацию, обсудить одно дельце с чиновьим человеком, да тот взял и не пришел, что с чиновьими, конечно, случалось, но именно этот прежде представлялся Порфирию Витюльдовичу порядочным.
…а тут подряд летел.
Грозил убытками, особенно ежель попадет к Кумцеву…
…о подряде он думал. И о том, что ж такого предложить, чтоб отошел он в нужные, сиречь, Порфирия Витюльдовича, заботливые руки. И потому, столкнувшись на лестнице с незнакомым господином, лишь поприветствовал его кивком да посторонился…
…а ведь, если вспомнить.
Черный костюм.
И белая рубашка, яркая такая, белизною своей в память и врезалась. Рукавчик поправляет… запах духов, причем мешаный, что мужской, что женский… и женский знакомый… но тогда полгорода пользовалось одними духами, зело в моде они были…
…дверь не заперта.
…и не Лукьян встречает, но сестрица, которая глядится непривычно радостною. И радость ее беспричинная злит. У него убытки, а она хлопочет, лопочет что-то бестолковое… румянится.
Он о той встрече и думать забыл.
А ведь была она… да вот за недели две и была до побега нелепого. Порфирий все с подрядом уладить пытался и домой возвертался поздно, порой за полночь, а уезжал — на рассвете… и ее-то, признаться, не видел. А коль и случалось за ужином пересечься, то был устал и с того мрачен.
От сестрица и робела.
Она ж у него нежная…
…была.
…нет, может статься, что приходил этот франтишка не к ней… а к кому тогда? В доме четыре квартиры всего. В первой обретается старая генеральша со своими внуками, которые при доме не живут, но являются ежедневно, что на побывку, стремясь перед старухой выслужиться. А то как иначе? Вдруг да не обойдет сродственника в духовной…
Во второй — престарелый баронет с юною супругой. К этим гости хаживали частенько, но порядок блюли. И конечно, могло статься, что тот, встреченный, господин был из их числа, вот только… что ему наверху понадобилось?
…третья квартира — для супружеской четы Визорских, которые лето предпочитали проводить в Гданьске, а осень — на морском побережье, объявляясь в квартире аккурат в первых числах зимы. И все знакомые о том ведали…
Тогда что получается?
Порфирий Витюльдович выругался. И сделал было пару шагов вниз, да… нет, догнать уж точно не догонит, только народец насмешит. Пусть бы оно, конечно, с ним, смех не слезы, вреда не будет, да все ж…
Воевода нехай ищет.
Порфирий Витюльдович ныне этого хлыща распрекрасно разглядел, а потому опишет найподробнейшим образом. В конце-то концов, каждый человек должен делать свою работу: купцы торговать, полиция преступников ловить…
Он же ж сам собирался невестушку свою наведать.
Этим и займется.
Ольгерде было дурно. Она стояла у раскрытого окна.
Голова кружилась.
Так кружилась, что того и гляди — оторвется, упадет и прямо на мостовую… день солнечный, яркий… нехорошо таким помирать.
А она разве должна?
— Конечно, — ее проклятье стояло за спиной и улыбалось. — Конечно, должна! Как иначе?
— Нет.
У нее еще оставались силы. Что он сделал? Ведь сделал же… зелье? Или наговор? Или еще что-то… из Хольма родом…
— Ну же, дорогая, — его шепот заглушал остатки силы воли. И тянуло встать на подоконник. Он гладкий… правда, пыльный… нехорошо… Ольгерда платит и за то, чтоб в квартире убирались, только местная прислуга не желает работать…
…надо встать.
Теплое дерево. Темное. Будет приятно… и воздух освежит… окошко распахнуть, впустить ветер… холодный, он отрезвит.
— Вот так… а ты, получается, упрямая… не ждал… и ведь сама виновата.
— В чем?
Ей позволили говорить, и давящая чужая воля ослабла, позволила отступить от окна, но вот пальцы, ее, Ольгерды, онемевшие пальцы впились в раму, не желая расставаться с этою опорой.
— Зачем ты к маме моей ходила? Говорила обо мне гадости?
— Правду.
— А кто сказал, что правда не может быть гадостной?
— Мне… не поверили?
— Нет… пока нет, но мне все-таки придется поработать и с матушкой…
Убьет?
— Не сразу, но уж прости, иначе никак… она мне верила… она меня любила…
…убьет. Он уже говорит о ней, как о мертвой…
Сама виновата.
— Конечно, ты сама виновата, — он взял Ольгерду за руку и поцеловал раскрытую ее ладонь. — Кто ж еще? Сидела бы тихо, глядишь и…
…и все равно он убил бы…
— Увы. Не я такой. Жизнь такая… у меня скоро все изменится. Уже меняется. И мне, как понимаешь, не нужны те, кто способен этим переменам помешать. Что же касается матушки, то, боюсь, она слишком меня любит, чтобы не лезть в мою жизнь. Представляешь, вчера она обыскала мои вещи… перебрала якобы. Искала те, что я не ношу, якобы для благотворительного общества. Но мы с тобой прекрасно знаем, что дело не в благотворительности, что ты ее разбередила… приговорила. Не стыдно?
— Я…
— Ты все равно прыгнешь, Герда. Всего-то и осталось, один шаг… внизу мостовая… и ограда… постарайся не налететь на прутья. Все же мучительной смерти я тебе не желаю.
И закололо вдруг в груди. Ольгерда живо представила, как холодный металл пробивает ее тело.
— Ты…
— Никто ничего не поймет, дорогая… у тебя ведь такая тяжелая жизнь… князь дал отставку. В театре на твое место нацелилась молоденькая, того и гляди попросили бы уйти. И что тогда? Немолодая. Никому ненужная… а ты всегда склонна была к излишней поспешности.
— Я не…
— Спрыгнешь. Куда ты денешься. А теперь, уж прости, мне пора…
Он вытащил из-за пазухи перчатки, те самые, неосмотрительно оставленные в доме тетки, и, подвинув Ольгерду, перегнулся…
…высоко.
Этаж четвертый, и мостовая — камень голый, о который она разобьется, если, конечно, и вправду на ограду не угодит…
— Вот так, — Анджей бросил перчатку. — Не сопротивляйся, дорогая… ни к чему это…
…она слышала, как хлопнула дверь. Возиться с ключами и запирать дорогой братец не стал. И одна, Ольгерда явственно осознала, что вот-вот умрет.
Теплый подоконник.
Солнышко в лицо.
Ветер зовет полетать. Ей же хотелось? Всегда хотелось, чтобы бегом и по облакам, до самой радуги… неужели позабыла она детские свои мечты?
Нельзя так.
Нехорошо.
— Нет, — Ольгерда вцепилась в подоконник и задышала глубоко, тяжко. — Я не поддамся!
Если разговаривать, то становится легче, пусть и ненадолго, но… ей ведь надолго и не надо. Постоять немного.
Слезть.
Вернуться в кровать. Послать за доктором. Доктор поможет… неужели средь всех пилюль и зелий не сыщется нужного? И к воеводе… Себастьян, пусть и раздражен был, но не бросит… не такой…
…радуга под ноги.
Мост хрустальный. Ну же, Ольгерда, не медли. Потрогай. Он ведь настоящий. Он для тебя построен, чтобы смогла подняться к самым облакам и еще дальше… куда?
Туда, где ждет волшебный замок.
И станет она королевой…
…в детстве ведь хотелось. В детстве было легко, ни сомнений, ни страхов. И она в жизни не стала бы медлить, взбежала бы скоренько.
Нет.
Обман. Морок. И надо взять себя в руки. Найти силы…
…ветерок играет… ветерок доносит звуки музыки. Послушай, нет ее чудесней. Ноги сами готовы пуститься в пляс. Так стоит ли противиться?
Она заплакала, понимая, что сил ее малых не хватит, одолеть колдовство.
И ногу подняла, почти смиряясь с незавидной участью. И только крепче впилась в раму… и позвать на помощь? Но кто придет? Никого нет.
Она одна.
Опять.
…ее снесло с подоконника, и мост исчез. А Ольгерда поняла, что лежит на полу, и что больно ударилась об этот пол спиной и затылком, и что эта боль, испытанная здесь и сейчас, возможно, лучшее чувство.
Она рассмеялась.
Расплакалась.
Позволила себя поднять и сама, вцепившись уже в пропахший табаком кашемир, разревелась от счастья и облегчения. Жива!
— Ну буде, буде, — Порфирий Витюльдович гладил невестушку по всклоченной голове. — Буде… что ж ты удумала-то, горе мое?
— Я не… я не хотела…
Ольгерда боялась смотреть в сторону окна, которое все еще манило радугой и обещанием абсолютного счастья.
— И то верно, не хотела. Родственничек твой расстарался?
Порфирий Витюльдович усадил Ольгерду на стульчик. Плеснул ей водицы из графина и сам напоил, заботливо придерживая стакан.
— Доктора кликнуть? И воеводу, мыслю?
Она кивнула.
— Шаль… подай, пожалуйста… я выгляжу отвратительно, да?
Он не стал отвечать, но шаль накинул, а следом и свою пелерину, которая была шито преотвратительно. Ему подобные фасоны не идут, иные надобны.
Меж тем Порфирий Витюльдович огляделся.
Прошелся по комнате, и Ольгерда вдруг вспомнила, что не прибрано. Лежит в углу платье… вчера как приехала, как сняла… не помнит. А оно мятою тряпкой. Чулки.
Юбки.
Воротничок содран, что крыло бабочкино кружевное…
…щипцы для завивки.
…на столике вовсе пудреница опрокинулась… ленты, броши и банты… кто в шкатулку заглянул? Известно, кто… искал драгоценности?
Сволочь.
И мелочью не побрезгует. Да только не будет ему мелочи и ничего-то не будет, Ольгерда озаботилась отписать все свое имущество малое — перечень она тоже составила найподробнейший — монастырю.
Как чуяла.
Пусть помолятся за душу ее грешную, если вдруг…
Порфирий Витюльдович только крякнул, на этот беспорядок глядючи. А вот на полке с альбомами задержался. Признаться, снимков у Ольгерды имелось немало, иные хороши, другие не очень, но все ж не выкидывать…
Поклонникам дарить — самое милое дело.
Недорого.
А если еще подпись…
— Экая ты… — он вытащил один, на котором Ольгерда была в облачении греческой царицы.
Трагичная роль.
А платье прелестное, из шелкового чехла и газовой накидки. Чехол облегал фигуру змеиною кожей, а газ придавал таинственность… пояс золотой.
Позолоченный.
Украшения массивные.
Грим… да, Ольгерда была хороша.
— А это твой сродственничек? — снимок Порфирий Витюльдович вернул, доставши иной, старый, который невесть как затесался в театральные. Его еще в студии делали, куда тетушка Ольгерду свела, аккурат накануне побега.
Студия была тесной и дрянной.
Пахло там нехорошо. И темно. И грязновато. Но тетушке хотелось и портрет семейный, и сэкономить. Портрет вышел так себе.
Тетушка моложавая. Темная юбка. Белая блуза с брошью под горло. Волосы завила на сахар, и лежали они, помнится, жесткими кучеряшками.
Тетушка стоит.
Руку на плечо сыночку положила. Улыбается. И видно, что счастлива… она была бы еще больше счастлива, если б снимок был на двоих. Ольгерда на нем лишняя. Ее посадили с Анджеем на одну скамеечку, которая стояла в студии аккурат для подобных случаев и стояла. И вроде была скамеечка маловата, но вышло, что Ольгерда в стороночке, а Анджей с матушкой…
— А он у тебя не изменился почти, — задумчиво произнес Порфирий Витюльдович и снимочек в карман убрал. — Ты не волнуйся, больше он тебя не потревожит… и с театром тоже… если уж сильно надобен, то домашний сделай. Слыхал я, что в иных домах устраивают. А что? Будешь командовать…
…он говорил что-то про Познаньск.
Про театр.
И про какие-то иные вещи, совершенно неважные. И хрипловатый голос его тонул в хрустальном звоне моста… почему тот не исчез? Это ведь неправильно, совершенно неправильно… пусть бы сгинул насовсем, пусть бы…
А он рядом.
Она не слышала, как появились в квартире иные люди. Ее уложили в постель и напоили горьким отваром, а потом ледяные ладони сдавили виски и холодный отстраненный голос произнес:
— Отсроченное проклятье. Сложное плетение… не наше. Полагаю, можно будет отследить…
…проклятье?
О нет, она видит свой радужный замок. Высокие шпили и крыши всех оттенков синего, от нежно-лавандового…
— …я погружу ее в глубокий сон. Дня три-четыре придется… надо нанять сиделку, чтобы неотлучно присутствовала, а лучше бы в лечебницу.
Кого?
Кто-то заболел? Если так, то жаль. В ее хрустальном замке нет места болезням.
Там все здоровы.
И счастливы.
Квартиру Ольгерды, в которой ныне поселился тошнотворный аромат гниющих цветов, Порфирий Витюльдович покидал в пресмятенном состоянии духа. С одной стороны он, несомненно, сделал все, что мог, и ныне оставалось лишь уповать, что этого будет достаточно и невестушка его обретет разум. С другой…
Снимок он спрятал.
Имя?
Узнать будет несложно, что до прочего, то… по-совести, надо было бы рассказать обо всем воеводе, пусть сам разбирается, да только разумом Порфирий Витюльдович прекрасно понимал: никто и ни в чем разбираться не станет.
Встреча?
Мало ли… случайность.
А нынешнее проклятье хитро, поди-ка докажи, что его именно этот человечишко ничтожный наслал. Небось, сумел напрямки не замараться. Порфирий Витюльдович на веку своем повидал этаких хитрожопых сволочей. И имелось у него на таких свое особое средство.
Он вернулся в гостиницу.
И обратился к телефону, который, признаться, недолюбливал крепко, не вполне понимая, как возможно так, чтобы ты в один рожок говоришь, а из другого тебя слышат и так явственно, будто бы ты не за тридевять земель, а за плечом стоишь. Однако в нонешних обстоятельствах Порфирий Витюльдович готов был переступить через эту свою нелюбовь.
Он взмахом руки отправил услужливого лакея прочь, подозревая в той услужливости разом и любопытство, и желание проследить, как бы это гость не испоганил ценное имущество. Снял трубку с немалым душевным трепетом.
И когда отозвалась тонким голосочком телефонная барышня, обратился к ней.
— С Познаньском соедините. Нумер тринадцать-двадцать один.
На линии зашипело.
Заурчало.
Послышался будто бы смех чей-то, и даже уши покраснели при мысли, что смеются над ним, дурнем, застывшим с коровьим рогом у уха. Но вот что-то щелкнуло и отозвалось:
— Слушаю.
— Мне бы Машеньку, — страх ушел, смятение тоже. — Передайте, будьте любезны, что дядюшка звонил. Очень свидется желает…
…недолгое ожидание.
…и голос мягкий, медовый…
— Заказ имеется на пару чулок шелковых с алою каймой. Для друга нового расстараться хочу… с доставкой… чтобы все в наилучшем виде… и главное, чулки должны быть крепкими, чтоб надолго хватило.
— Куда доставить?
— Гольчин. И поскорее, — Порфирий Витюльдович угрызений совести не испытывал. Напротив, снизошло вдруг на душу его немалое спокойствие.
— За доставку придется заплатить отдельно, — томно произнесла неведомая девица. И от голоса ее побежали по спине мурашки.
— Заплачу… и втрое, если друг мой на пару вопросов ответит…
— Ответит.
И поверил: вправду ответит. Этим людям, о существовании коих Порфирий Витюльдович предпочитал не вспоминать в иные, спокойные, моменты своей жизни, все отвечают.