Глава 24. В которой повествуется о том, что иная родственная любовь похуже ненависти будет
И ненавидели они друг друга долго и счастливо, и преставились в один день.
Из одной ведьмачьей сказки
Гражина спустилась к завтраку.
Одевалась она тщательно. Впервые, пожалуй, сама изволила подняться на рассвете, открыла платяной шкаф и выбрала из дюжины нарядов именно тот, который, казалось, всецело соответствовал нынешнему ее настроению.
Простое домашнее платье. Сизо-серая ткань в красную клетку. Прямая юбка. Узкий рукав. Воротничок строгий. И два ряда пуговиц, обтянутых красной тканью. Самой Гражине платье чем-то напоминало отцовский мундир, и потому чувствовала она себя куда как спокойней.
Она позволила расчесать себе волосы.
И велела заплести косу.
Прическа? Щипцы? Понравится жениху? Какому, простите Боги, жениху? Ах, в доме говорят… конечно, домашние иных дел не знают, кроме как говорить… и не жених это, а родственник. Что с того, что дальний, а значит, свадьбе сие родство не помеха?
Почему-то от одной мысли о замужестве с Геральдом Гражину затрясло. Она обняла себя, успокаиваясь.
Ленту в косу простую.
И брошь не нужна. И цепочка. И не собирается она прихорашиваться… а что Геральд горничным по нраву пришелся, так это их, горничных, проблемы. Не надо их на Гражину…
…она собиралась, пожалуй, слишком долго, нарочно оттягивая момент, когда придется покинуть безопасную свою комнату.
И все же вышла.
Распрямила спину. Подбородок задрала. Она, в конце концов, генеральская дочь, а потому не пристало ныть и жаловаться…
Матушка уже спустилась. В наряде темно-зеленом, вдовьем, который не надевала уже давно, она гляделась старше и строже. И волосы зачесала, гладко, заколола простыми шпильками. А из украшений — цепочка с камеей, отцом дареная, и обручальное кольцо.
— Прекрасно, — Геральд тоже был внизу. Устроился в матушкином кресле с книгою. — Премного рад видеть, дорогая, что ты уже поправилась.
Захотелось его проклясть.
И желание было столь острым, что руки зачесались. Гражина и почесала. А Геральд только усмехнулся. Конечно, он пока в силе, и не позволит Гражине ускользнуть.
— В таком случае пусть подают…
Надо же, без году неделя в доме, а ведет себя хозяином, и главное, ни у кого из дворни и мысли нет, что сие неправильно. Напротив, радостные мечутся. Конечно, где это видано, чтоб бабы и без мужика хозяйство вели.
Злость заполняла Гражину.
И Геральд погрозил пальцем.
— Осторожно, дорогая, так и до беды недолго.
Матушка взяла Гражину под руку и тихо произнесла:
— Ты много себе позволяешь, кузен…
— Ах, кузина, вам ли не знать, что иным от рождения позволено больше, чем простым смертным…
И эта улыбочка преотвратная, которую хотелось стереть. Гражина сделала глубокий вдох. Злостью себе не поможешь. Думать надобно… только не получается, потому как мысли суетливые и трусоватые… может, и неплохо?
Выйдет замуж… что без любви, так нет этой любви… морока одна… многие вон выходят… и живут… и ничего… в силу войдет, тогда-то и посмотрим, кто в семье главным станет.
Правда, имелись сомнения, что и вправду ей позволят в силу войти.
К столу она пошла с матушкой.
И Геральд только рассмеялся.
Обидно.
Завтракали молча. Геральд занял место по правую матушкину руку. А в какой-то момент показалось, что он вовсе собирается во главе стола устроиться, но нет, погладил стул высокий по спинке и отступил.
Усмехнулся, мол, не сейчас.
Еще не время.
…овсяную кашу щедро сдобрили медом и маслом. Булки были свежи. Варенье духмяно. И утро-то задалось, светлое, ясное. Жить бы таким и радоваться, только как-то оно не получалось.
— Не печалься, дорогая, — Геральд облизал пальцы. — Скоро все это перестанет тебя заботить… завтра мы уедем.
— Нет.
— Кузина, — он произнес это слово с насмешкой, будто подчеркивая, что само сие родство есть недоразумение, не больше. — Вам ли вмешиваться в наши дела? Живы остались и радуйтесь.
— Я радуюсь, — матушка подняла кубок с водой. — Я так радуюсь, что тебе не передать.
Она глядела на Геральда сквозь эту воду.
— Но моя дочь никуда не поедет. Без меня.
— Тогда собирайтесь и вы, — Геральд не желал отступать и матушке ответил широкою счастливою улыбкой. — В поезде всем места хватит.
— Соберусь. Когда сочту нужным.
— Ее сила…
— Вам не достанется, — матушка отстранилась и кубок подвинула, так и не прикоснувшись к воде. Боялась, то Геральд ее отравит? Или же просто пить не хотела? Вот у Гражины в горле пересохло. А еще появилось детское желание спрятаться куда-нибудь.
Хоть бы под стол.
— Или, дорогой кузен, — матушка тоже умела говорить таким тоном, от которого у Геральда щеки вспыхнули, — полагаешь, что я настолько наивна? Да, меня обделили силой. Но не знанием. И я вижу, что вам нужно… твоя матушка всегда желала стать первой, верно? По праву рождения… вот только моя была сильнее, а право рождения в нашей семье значит куда меньше, чем сила. Это ей казалось несправедливым.
Родственничек себе налил не воды, а вина, которого по взмаху руки поднесла Лушка.
Угодливо.
С поклоном и восторгом в очах.
Что она в нем нашла-то? А ему этот восторг по нраву, вот и не спешит Лушку отсылать. Любуется собой в ее глазах. Мерзко…
— И теперь, когда моя мать готова предстать… перед богами, — маменькин голос все же дрогнул. — Она очень надеялась получить то, что полагала своим. Только вот родовая книга выплюнула новое имя, так? С ней бывает… мерзкий артефактишко.
Геральд улыбался.
И Лушкину ладонь поглаживал, а та трепетала…
— И это огорчило мою дорогую тетушку. Не могло не огорчить. Как же… власть уходит, а еще сила… и ей подумалось, почему, собственно говоря, она должна эту силу упускать? Ведь можно иначе… Гражина же наверняка необученная. Кому ее обучать-то было? А этим воспользоваться легко… тебя вот отправить, связать вас узами брака законного, а там уже… что решите? Силу вытянуть через камень? Или просто запереть? Это ведь тоже выход…
— Необученная колдовка опасна.
— Само собой, опасна. Прежде всего для твоей матушки. А вот дети от такого брака сильные пойдут. И видишь, как хорошо все сложится? Вы живете… если получится, то душа в душу, а не выйдет, то хоть как-нибудь. Она беременеет и рожает… чем больше рожает, тем лучше. Твоя матушка, сколь помнится, всегда мечтала о сильном и большом роде… вот и получит. Станет во главе. Воспитает в уважении к собственной особе, в преклонении пред силой…
Что матушка такое говорит?
Правду.
Вдруг представилась вся ее, Гражины, будущая жизнь.
Завтраки от эти, когда во главе стола заместо маменьки тетка, отчего-то в воображении Гражинином было в этой тетке нечто донельзя жабье. Узкорота. Глазаста. И в платье зеленом, а на шее — тройная нить жемчугу. Но главное, что на Гражину она и не глядит, будто нет ее вовсе.
Геральд с девкою…
Нет, девку бы стороннюю за стол семейный не пустили б, но в доме б местечко нашлось. А Гражина… Гражина брюхата и безвольна. Ее дело — рожать, разменивая силу по капле, а то и вовсе раздавая детям. И ладно бы, она не против детей вовсе, вот только их бы сразу после рождения уносили, отдавали б правильной кормилице, а там и растили так, как этой жабе угодно…
…и вырастали б дети чужими, матери н ведающими…
И злость поднялась.
Закрутилась черным вихрем да и выплеснулась…
— Вот и чего хорошего вы сделали? — Геральд только отряхнулся. Что ему Гражинина магия… а вихрь вот уцелел, рассыпался и собрался, уже не вихрь — рой черной мошкары.
Ишь, гудит.
— Этот выплеск наверняка услышали… теперь явятся, вопросы задавать станут.
— Ничего, ответим. Деточка, позови свою силу.
Как?
Хотя… Гражина закрыла глаза и потянулась к вихрю, позвала его мысленно… не сейчас, рано тебе еще от мамки-колдовки… после выпустит, когда вырастешь, когда наберешься злости истинной, гнева… а она-то не понимала, глупая, отчего колдовки в сказках такие злые.
Где ж им добрыми быть, когда всякий норовит по-своему попользовать…
— У вас все одно выбора нет, — Геральд уже улыбался открыто. — Ей придется уехать…
Гражина сглотнула.
И все же удержала гневный рой. Представила, будто он и не рой, а полосы… этакие браслеты на запястьях. Они обняли. Прильнули.
— Быстро учишься, — с неудовольствием произнес Геральд. — Но, деточка, ни к чему хорошему это не приведет. Ты не справишься без наставником. Или с наставником тоже… тебе самой будет легче без силы. Вспомни, разве о ней ты мечтала?
Голос сделался вкрадчивым, убаюкивающим.
…а ведь и вправду не о том.
…тихая жизнь.
…любовь, но без страстей.
…детки.
Гражина мотнула головой, избавляясь от морока. Все, конечно, так, да только это ее желание извратят, испоганят. И сила — ее единственное спасение, раз уж иного они не понимают.
— Сильна, — Геральд откинулся на стуле. — Но сила — это еще не все… сила — это так ничтожно мало… не стоит на нее полагаться. Обманет. Заморочит… сама не заметишь, как в чудовище превратишься. Отдай. Поехали. И на камне родовом. Есть обряд. Из тайных. Ты просто отдашь силу матушке и будешь свободна, как ты хотела. Мы даже готовы заплатить.
Он говорил правду?
Гражина прислушалась к себе и с разочарованием осознала, что не способна понять.
— Матушка может забрать и сама, но да, далеко не все. Потому я и уполномочен предложить тебе сделку. Всего-то и надо, пара капель крови и добровольное согласие. И тогда сила уйдет, а ты станешь обычной. Ты же в глубине души именно этого желаешь, верно? Обычная жизнь. Обычная судьба… ты никогда не думала о величии, а твои жалкие фантазии об избранности — это так… со скуки.
Он щелкнул пальцами, и застывшая было Лушка отмерла.
Отшатнулась.
Лицо ее, искаженное страхом, было некрасиво. И казалось, что она сама вот-вот разрыдается. Она-то как раз и была обычной, обычнее многих, какой предстоит стать и Гражине.
— И если ты боишься, что и дальше будешь нужна, то нет. У меня была невеста… из хорошего старого рода с крепкой кровью. Я ее даже люблю… наверное. Главное, что ты мне нравишься куда меньше, а потому, послушай моего совета, — теперь голос звучал низко, угрожающе, — прими предложение, не играй во взрослые игры.
— Я…
…сила… Гражине ведь страшно… а матушка молчит. Она всегда знала, как надо поступить… и если так… то получается, что теперь Гражина сама выбрать должна.
— На вашем месте я бы не спешил с ответом, — откуда взялся человек, сказавший это, Гражина не поняла. Да и никто не понял.
Он просто появился в комнате.
— Прошу меня простить за вмешательство в дела, быть может, ко мне отношения не имеющие, — он был невысок, но и не низок. Худощав. И черное облачение лишь подчеркивало, что худобу эту, что болезненный вид.
Белые волосы стянуты в хвост.
Нос клюваст.
Скулы остры.
И выглядел незнакомец аккурат как злодей из женского роману.
— Это верно, не имеющие…
— Позвольте представиться, — он приложил руку к груди и поклонился маменьке, которая этаким внезапным появлением тоже премного была удивлена. — Зигфрид, князь +++.
Князь?
На князя он походил еще меньше, нежели воевода. Но и ладно, главное, что Геральд подобрался, подался вперед, вперившись в гостя незваного взглядом.
- +++ погибли, — процедил он сквозь зубы.
И заклубилось за спиною что-то, а что — не разглядеть. Будто воздух сгустился. Стало жарко. Душно. И по шее поползла капля пота. Гражина ощущала ее, щекочущую и неприличную — приличные девушки не потеют — и не могла шелохнуться, чтобы смахнуть.
— Боюсь, ваши сведения несколько утратили актуальность, — Зигфрид поднял руку и на ней блеснул серебром браслет. — И в то же время я, и не только я, полагаю, был бы вам весьма благодарен, если бы вы взяли на себя труд успокоиться. Все же дом этой очаровательной леди…
…последовал еще один поклон.
— …не лучшее место для того, чтобы мериться силой.
— А тебе есть чем мериться?
Зигфрид потер запястье.
А потом махнул рукой и дышать стало легче.
— Вы ведь, в отличие от этой юной особы…
…можно подумать, сам он сильно стар.
— …обучены видеть.
Геральд хмыкнул. А Зигфрид прошел к столу.
— Вы ведь не будете против, если я присоединюсь к завтраку?
Маменька кивнула.
А Лушка, бочком так, явно опасаясь еще и этого гостя, подала тарелку с вилкой. И судя по тому, как тряслись Лушкины руки, чудо, что вилка эта на пол не грохнулась.
— Благодарствую, — гость одарил Лушку улыбкой, и та посерела. — Этот город оказался богат на сюрпризы. Я прибыл лишь вчера, однако и ночь, и утро выдались несколько… суматошными.
Ел он жадно.
И вправду голоден был. Главное, что Геральд не сводил с гостя взгляда. И взгляд сей был далек от дружелюбного.
— Что тебе здесь надо?
— Я шел… мне рекомендовали одну вдову, которая готова сдать комнаты… вещей у меня немного, постоялец я тихий, невзирая на некоторую… неудобность моего призвания… в роду у меня все были некромантами, — Зигфрид запивал булку компотом и выглядел при том совершенно счастливым. — А некромантия в глазах людей обыкновенных вызывает некоторое отторжение, согласитесь?
Все согласились.
— И потому найти приличное жилье весьма затруднительно… утро выдалось тяжелым. Ночь не легче. В поезде, признаюсь, я не сумел уснуть. До сих пор не способен представить себе магию, которая заставляет этакую махину двигаться…
Он был мил.
Пожалуй, настолько мил, насколько может быть мил некромант.
— Но я несколько заплутал… хотел осмотреть город, раз уж выпала оказия… шел мимо и ощутил сильнейший выброс силы. Признаться, сперва решил, что колдовка шалит… — Зигфрид вдруг отложил вилку и сделал это так осторожно, будто опасался, что эта вилка вдруг извернется змеею и в пальцы вцепиться. — А я имею некоторые основания для личной неприязни к подобным особам.
Щеки Гражины вспыхнули.
Подобная особа… это как ругательство звучит.
— Простите… я решил заглянуть… это мой долг и обязанность. И естественно, мне бы не хотелось… побеспокоить даму до времени… поэтому я и воспользовался пологом.
Пальцы у него полупрозрачные.
И ногти — что стекло.
— Каюсь, я и нарушил покой вашего дома, переступив его порог без дозволения хозяйки и стал невольным свидетелем вашей беседы.
— Девчонка не причинит вреда, — Геральд вилку крутанул. — Я обещаю. Я с ней управлюсь.
— Во-первых, — Зигфрид промокнул салфеткой губы. — С вашей стороны несколько самонадеянно давать подобное обещание. Очевидно, что сил у очаровательной панночки куда больше, чем у вас. Во-вторых, я почти уверен, что вы намеренно провоцировали ее с тем, чтобы воспользоваться ошибкой и ситуацией в целом, что отвратительно и недостойно мужчины.
Гражине на мгновенье показалось, что Геральд сейчас набросится на гостя, такое у него стало выражение лица.
— Это семейное дело…
— Если бы так, я бы не стал вмешиваться, — а Зигфрид не испугался. Вот ни на мгновенье. — Однако я был свидетелем того, как вы пытались уговорить прекрасную панночку на обряд, который стоил бы ей в лучшем случае разума, в худшем — и жизни. Речь ведь идет о «Кольце Маллеи»? Раньше его часто применяли на бастардах. Согласие ребенка легко получить. А передача силы гарантировала, что наследник будет… скажем так, достоин предков. Но даже в мои времена обряд отнесли к числу запретных.
Геральд вилку согнул в пальцах, вот только на некроманта сие впечатления не произвело. Он отщипнул булочки.
Компотика пригубил.
И продолжил.
— Тем более мне удивительно слышать, что в нынешние просвещенные времена находятся безумцы, сей обряд готовые применить к особе, полицейским языком изъясняясь, недостаточно информированной.
— В нынешние просвещенные времена, — передразнил Геральд преядовитым тоном, — «Кольцо Маллеи» давно уж забыто… верней, переосмыслено и преобразовано. И обряд безопасен.
— Поклянетесь на крови душой?
— Чушь какая-то… — Геральд вскочил. — Я не намерен в своем доме…
— Это не твой дом, кузен, — заметила матушка, отложив салфетку. — И полагаю, нам всем удобней будет продолжить разговор в гостиной. Или вы все еще голодны?
— Уже нет… но от сладкого чая не отказался бы.
Зигфрид встал.
И руку подал.
И Гражина приняла ее, только удивилась, что рука эта холодна. Замерз он, что ли? Осень на улице и такая, признаться, кошмарно-дождливая, что не удивительно. А на нем — куртейка кожаная, с серебряными заклепками да шитьем. Может, оно и по столичной моде, да только навряд ли куртейка эта греет.
…и почему не снял?
…за столом-то воспитанные люди в куртейках не сиживают.
…рубашка тоже черная, но чернота эта поблекла, повыцвела, как глаза Зигфрида. Сколько морщинок мелких вокруг них. И в самих-то холод такой, что на дрожь пробирает.
— Чаю всенепременно. Лушка, слыхала? Чай… и варенья достань, малинового. Мы сами летом малину собирали дикую. С дикой варенье особенно духмяным выходит… Гражина у меня на него мастерица.
И Гражина зарделась.
И себя же одернула. Что за разговоры нынче за столом? То про обряды запретные, то про варенья…
…в гостиной пахнет осенью.
И камин, пусть начищена решетка до блеска, не разжигали, зато букеты сухие, которыми его по осени украшали, убрать успели. Вот и глядится черная жерловина пустой, страшной. Будто пасть неведомого зверя, которого одними дровами не насытишь.
Гражина присела в кресло.
Зигфрид встал за спиной, и почему-то близость его успокаивала. И не только Гражину. Змеи-браслеты на руках истончились.
Геральд занял полосатую софу, на которой любила сиживать маменька с вышивкою ли, с иным ли рукоделием. А ей осталось папенькино массивное кресло, что так и стояло у окна, как будто бы папенька не умер, но вышел лишь…
— Чего тебе надо? — первым нарушил молчание Геральд.
— Сложно сказать. Я еще недостаточно освоился в этом мире, чтобы определиться со своими желаниями.
Это прозвучало издевкой.
— Зачем ты здесь?
— Послали, — Зигфрид все же отступил.
Огляделся.
И сел на пол, скрестивши ноги.
— В полицию местную. Штатным некромантом.
Маменька лишь хмыкнула и нос свой потерла. Верный признак, что думу думает, но вот какую и о чем…
— Так шел бы себе.
— Ритуал запрещен, — повторил Зигфрид.
— Если нет добровольного согласия. А она согласится. Куда ей деваться-то? Сам подумай. Необученная колдовка, молодая, нервная… вон, до истерики с полшага, а в истерике — как знать, чего натворит…
Он не врет.
Но и правды не говорит. И Гражине хочется крикнуть, что вовсе она не нервная, что всегда-то спокойна была и будет, но она сжимает кулаки.
Ни к чему пока встревать в чужую беседу.
— Пустит ненароком черный мор, как разгребете?
— Как-нибудь, — Зигфрид вытащил из кармана серебряную цепочку с круглой бляхой медальона. — Меня скорее смутила бы колдовка обученная, старая и опытная, готовая ради силы нарушить закон…
— У нас есть особое разрешение.
— …и извести родную племянницу, — закончил Зигфрид. — Выбор, конечно, за ней, но, если уж речь пошла о добровольности, то с вашей стороны было непорядочно умолчать о некоторых специфических особенностях обряда. Дар, милая панночка, суть часть души. И потому невозможно отделить его, душу не потревожив. «Кольцо Маллеи» рассекает ее. Выдирает. И сращивает с душой того человека, который изъявил готовность этот дар принять… однако тот, кого лишили силы, остается и с половиной души.
— Мы доработали обряд…
— И теперь ей не грозит безумие?
— Она останется жива! Кровью клянусь!
— Быть может, — эта клятва, похоже, Зигфрида не особо впечатлила. — Однако жизнь бывает разной. Не так давно я тоже был жив. Я мог понимать все, что происходит вокруг. Ощущать боль. Страх. Слышать. Видеть. Но не распоряжаться собой…
Поэтому он такой бледненький.
И маменька вздыхает, разве что руками не хлопает. И чай, который подали поспешно, сама разливает, кладет аж пять ложек сахару, и Зигфриду подает.
И меду крынку.
И ложку, чтоб, значит, ел… а Гражине вот всегда пеняла, когда она пыталась из крынки есть, мол, нельзя воспитанной… то есть, Гражине нельзя, а ему можно?
Зигфрид не отказался.
Мед ложкой ел, запивая живым кипятком и не морщился даже.
— Полагаю, что-то похожее ждет вас. Если уж он клянется, то живы останетесь, но… разум?
— Сохранит.
— Тогда что? Сила воли? Дух? Способности? Во что она превратиться? В существо, которое не способно жить само? — Зигфрид склонил голову на бок, и поза его, и слова, не вязались ни с кружкой, поставленной на правое колено, ни с ложкой во рту.
— У нас есть особое разрешение…
— Полученное не совсем честным путем, полагаю. Молодая колдовка, только что обретшая силу и вправду опасна… да…
— Или «Кольцо Маллеи» или «Подчинение». Выбор невелик. Ее нужно контролировать…
— Подчинение, — Зигфрид подвинул мед поближе. — Еще один прелюбопытный обряд… кстати, его также применяли к одаренным бастардам. Законным наследникам нужны были верные люди. Отчасти, к слову, это и служило причиной некоторой невоздержанности людей с даром. Вы сохраните свою силу.
и вас, полагаю, научат ею пользоваться, иначе все это не будет иметь никакого смысла. Однако вы лишитесь такой мелочи, как свобода воли… все ваши действия… да что там действия, при правильно проведенном обряде и мысли ваши будут всецело подчинены желанию служить одному-единственному человеку…
В горле пересохло.
И Гражина потрогала это горло, убеждаясь, что петля еще не затянулась. И он собирался сделать с ней такое? Геральд лишь руками развел, мол, извини, дорогая, но жизнь такова…
— Есть еще вариант, — с усмешкой сказал он. — Ее просто-напросто спровадят в монастырь. Тихая уютная келья…
Она не желает в монастырь!
Она-то никогда не была религиозна и… и ничего не сделала, чтобы грехи замаливать! Это несправедливо в конце-то концов! Но, кажется, вопросы справедливости не волновали никого, кроме самой Гражины.
— Так что, дорогая, тебе выбирать…
Геральд подмигнул.
А маменька… почему молчит? Неужели не видит, до чего бессмысленен этот выбор! Да и нет его… то ли отдать силу и душу, то ли… потребовать обещания, что не причинят ей вреда? Смешно…
— Не спешите, — Зигфрид отложил ложечку и мед запил сладким чаем. Эк у него… и не слипается, однако. Подумалось о том со злостью, которая становилась уже привычной.
Гражинина судьба решается, а они тут…
— Есть еще одна возможность, если, конечно, за минувшие годы мир изменился не настолько, чтобы отойти от клятвы Вассариса…
…еще один обряд?
— Не настолько, — Геральд теперь глядел на гостя без насмешки. — Но я не готов взять ее в ученицы. Я еще сам учусь.
— А в жены, значит, готовы? Впрочем, речь не о вас. Милая панночка, кажется, не понимает, о чем речь… это непростительно. Клятву Вассариса приносит ученик учителю. И учитель ученику. Она не столь… всеобъемлюща, как Подчинение, но вместе с тем оставляет учителю определенные права.
Кто бы сомневался.
— Ваша сила нуждается в ограничении. А клятва не позволит учителю причинить вам явный или неявный вред. Некогда она была обязательным условием ученичества…
Гражина сглотнула.
— Она обязывает обе стороны. Ученика — подчиняться. Учителя — учить и защищать. И отвечать пред лицом закона, если по недосмотру его ученик оный закон преступает…
— Ну и где вы возьмете учителя?
Геральд вытащил из кармана монетку.
— Разве в королевстве не осталось ведьмаков или колдовок, помимо вашей семьи?
— Остались, отчего же… только, уверяю вас, они не пожелают ссориться с нами из-за какой-то…
— Что ж, тогда и вправду не осталось.
Нет хуже — поманить надеждой, а после ее отнять. И Зигфрид, чай допивши кружку отставил. Поднялся. Потянулся. И обратился к маменьке.
— Надеюсь, у вас в доме сыщется комната? Нецелесообразно будет искать иную… я неприхотлив, уверяю вас.
— И тебе лезть не советую, — Геральд поднялся мягко, текуче.
Он преобразился вдруг, растерявши всякую любезность, которой в облике его и без того немного было. Он осклабился и видом сделался жуток. Будто выглянула изнутри человека тварь неведомая жуткая. Сердце заколотилось.
И Гражина вцепилась в платье, успокаивая и его, и себя…
— Не стоит мне угрожать, — Зигфрид не испугался. — А давить силой на дам и вовсе дурной тон…
— Она колдовка.
— Колдовка, — согласился Зигфрид. — Я всецело с вами согласен. И имею собственные причины не доверять особам, отмеченным Его печатью. С другой стороны, совесть моя и воспитание не позволяют просто уйти и сделать вид, что я ничего не знаю… к сожалению, это не понравилось бы моей матушке, не говоря уже о бабушке, которая тоже была колдовкой, а еще предостойнейшей дамой. И в тяжелые для нее времена она нашла поддержку иных, незнакомых мне людей… как и я сам некогда был освобожден доброй волей человека…
— Короче.
— Если вы желаете краткости, то этот долг лег на мой род. И я, как последний прямой представитель его обязан вернуть.
— Кому? Ей?
— Ей. Миру. Богам. Судьбе. Себе самому. Это не столь уж важно. Главное, что я могу.
Он протянул руку Гражине.
— Рискуешь…
Геральд был в ярости. И Гражина видела ее, черный живой клубок под сердцем. И знала, что если развернется он, распустит тонкие нити, то…
Гражина обратила внимание на ладонь, расчерченную белой нитью шрама. Он гляделся недавним, и значит, должен был бы причинять немалые неудобства.
— В вашем праве бросить мне вызов, — заметил Зигфрид. — Но я хотел бы предупредить, что с вашей стороны это будет крайне неблагоразумно.
— Ты еще… пожалеешь.
— Возможно. Все мы о чем-то да сожалеем… панночка Гражина, извольте повторять за мной…
…слова текли.
…язык древний, но Гражина понимала каждое слово. И нити видела, связавшие ее с этим странным гостем, который гостем быть перестал. И удивительное дело, но страха она не ощущала, пусть ныне сила ее оказалась подчинена.
Так даже лучше.
Легче.
А Геральд покинул дом. И все-таки не отпускало ощущение, что он вернется.
— А камень? — спросила она запоздало. — Мне ведь нужно будет к нему…
…и в сны, где луг и человек, ее ожидающий.
— Позже. Когда вы будете готовы. К сожалению, я должен констатировать, что стал невольной причиной внутрисемейной ссоры и, возможно, сделал лишь хуже. Ваш родственник не показался мне готовым отступить. И потому, чем скорее вы овладеете собственной силой, тем лучше.