Глава 25. О возвращении к истоком, которое оказывается зело пользительным
…у всякого человека есть высшее право на месть, лютую и беспощадную, но в рамках воображения.
Из застольного разговора о миролюбии души и всепрощении
И вновь дом.
Квартира, с которой так и не сняли полицейскую печать, о чем управляющий говорил со слезами на глазах. Слезам Себастьян не поверил.
Как и огромным убыткам, которые домовладелец нес.
Убытки, конечно, нехорошо, но лишиться места преступления и того хуже. Себастьян о том и сказал. Управляющий тоненько вздохнул и соизволил предупредить:
— Я буду жаловаться!
— Всенепременно…
Ничего не изменилось, разве что пыли прибыло, что не удивительно. Толстый слой ее укрывал, что лаковые полочки, что редкие фигурки на них. Клочья летали по полу. Другие прилипли к картинам, легли этакой серой вуалью на суровые лики вельмож.
— Почему не снимки? — поинтересовалась Катарина, разглядывая каждую картину столь пристально, словно именно в них надеялась отыскать разгадку. — Снимки ведь проще. И дешевле.
— Вопрос престижу. Снимки… их печатают, конечно. Скажем, для присутственных мест. Или для мелких чинов. По уложению надобно, чтобы в любом присутственном месте портрет государев висел. У вас ведь тоже…
— Снимки.
— Полагаю, вы не заглядывали в кабинеты, стены которых украшают подобные творения…
Катарина задумалась, не спуская взгляда с очередного творения.
— Кто это?
— Генерал-губернатор, полагаю… говоря по правде, сходство весьма отдаленное, если только вообще имеется.
Человек на портрете был длиннолиц.
И печален.
Изрядно бледен. И румянцем обладал ярким, болезненным.
— А почему он не продал… смотри, — Катарина вытащила пару портретов. — Эти писаны давно. И пыль на них толще, стало быть, стоят давно… вот и подрамник рассохся… рамы нет… ты говорил, что он работал на заказ. А это?
— Заказчик не забрал?
Портреты становились у стены.
— Один. Возможно, два, — Катарина выстраивала их скорбным рядом чиновьих лиц. И ведь верно говорили про Кругликова. Фигуры оставались неизменны, как и регалии, и позы, а вот лица… что-то было в них неправильное, смутно знакомое. И если еще недавно Себастьян готов был отмахнуться от этого неприятного ощущения, списавши сию знакомость на общую для положенную чиновьим негласным регламентом безликость и криворукость творца, то теперь…
— А здесь их с два десятка будет… и получается, что работал он себе в убыток, — заключила Катарина, выволакивая особо тяжелую картину, для которой у стены места не осталось.
— Погодите-ка…
А вот это лицо было знакомо.
И вовсе не потому, что изображен был, если верить регалиям и прочей символике, которой портреты сдабривали щедро, королевич Матеуш, а потом…
Себастьян шагнул ближе.
И отступил.
И еще отступил. Обошел картину, которая была, говоря по правде, писана живо, с вдохновением даже. На лице Матеуша, наследственно некрасивом, угадывались семейные черты. Но вот… взгляд… и не только взгляд.
Себастьян остановился в трех шагах. И попросил.
— А разверните-ка к свету…
И Катарина, чудесная женщина, исполнила все, не задавая лишних вопросов.
Свет и тень.
И вот уж с портрета, облаченный в белоснежный мундир, при эполетах и орденской ленте, окруженный золотом и пурпуром, без коего королевский портрет таковым не является, на Себастьяна смотрел Рынька Ухавый, местечковый дурачок, при рынку обжившийся.
Себастьян потряс головой, избавляясь от наваждения.
Но нет, Рынька не исчез.
Напротив, теперь именно он глядел с полотна, с укором в пустых водянистых глазах. И как можно было не узнать этот хилый подбородок или вялые губы, застывшие в рыбьей скорбной гримасе?
— Любопытно, — Себастьян перешел к другому портрету.
Генерал?
Чинами, мундирами и саблею на поясе, на которую он возложил руку…
…или Храпун, трижды судимый и недавно вернувшийся с каторги в родные края. Личность примечательная и доставлявшая околоточным немало заботы неугомонным норовом своим. А что, в чинах он даже смотрится, и щеки его, и два подбородка, от коих и каторга не избавила. Ишь, брыласт и свиреп, как хорошему генералу положено.
А вот чиновник в скромном цивильном платье, что само по себе удивительно, поелику и эта братия на парадные портреты в парадных же мундирах писаться предпочитала. Но лицом худ. Высок. И выражение такое, по-чиновничьи усталое, будто утомили донельзя его мелкие просьбы мелких же людишек.
…Тывтун.
…вор-домушник, из везучих, лишь единожды взят был, да и то по малолетству. И видать, не понравился ему сиротский дом, если стал осторожен, что лис. Трудиться трудится, об этом доносят, но вот взять его не выходит.
Задерживали раз пять, да всякий раз выпускали, мало что не извинялись.
— А у него было чувство юмора, — признал Себастьян, переходя от портрета к портрету. И тянула немедля отправиться в присутствие, проверить и тот, что висит в его, Себастьяновом, кабинете. А ну как и тут без сюрпризов не обошлось?
И ведь, шельма, не один год работал. Сколько ж их разошлось-то, по кабинетам да резиденциям? Висят, родимые, мух радуют. Глаз хозяйский если и остановится на таком в редком приливе благопочитания, все одно не заметит. А коль надоест этакое непотребство созерцать, новый портрет закажут. Но навряд ли. Новый портрет — сие трата, а и без того чиновнику порядочному есть куда тратить… и где, право слово, хоть толика уверенности, что новый портрет лучше старого будет?
То-то и оно.
— Он рисовал местный сброд. Попрошаек. Воров. Мошенников… не знаю, на всех ли картинах или только на этих, — Себастьян прошелся вдоль галереи. — Думаю, тут по клиенту… Рынька…
Он останавливался у каждой картины.
Объяснял.
Катарина слушала.
— Этого не знаю… и этого…
Она отставила картины в сторону. Подобных набралось с полдюжины. Два генерала. Чиновник. Две принцессы, относительно которых у Себастьяна имелись свои догадки, тянувшие на прямое оскорбление правящей династии, что приравнивалось к измене, и сам король с ликом дебелым, пустым.
— Девиц отставь… не нашего полету птицы, — Себастьян поморщился и отвернул картины к стене. Он представил, сколько писать придется. Бумаги уйдет, а следом — скандал… нет, проще будет тихонько спалить картины к Хельмовой матери и сделать вид, что конкретно этих двух не было. Наследники, коль сыщутся — что сомнительно, столько времени прошло, а никто не объявился с требованием передать немедля все имущество покойника в любящие родственные руки — возражать не станут…
— Четверо, — Катарина прошлась вдоль галереи и остановилась. — Этот. Берженевский по кличке Глухарь… рецидивист. Начинал карманником, но в драке покалечил руку. Перешел было на дома. В одном хозяйка попалась. Имела неудачу раньше положенного с работы вернуться. Вот он ее и приложил… отсидел десяток лет. Вышел. Проходил по двум делам, но доказать не вышло… в последний год о нем, признаться, не слышала…
Значит, знакомства у покойного имелись преобширные.
— Это… — чиновник был толст и брыласт. Парадный костюм ему казался тесноватым, а яркая бляха ордена и вовсе гляделась нелепо. — Тимофеенко. Скупка краденого. Задерживался пять раз, но отпускали. У него кто-то есть на верхах, если так… а может, сотрудничает, вот и закрывают глаза.
— Этих не знаю…
Король.
Королевич… верней генерал. Лик вполне благородный, с чертами тонкими, со взглядом суровым, в котором читалась этакая непоколебимость. Усики.
Бачки.
Шея длинная. Худощавая.
Мошенник?
Двоеженец?
Просто случайный человек? Хотя тут Себастьян сомневался. Случайных людей здесь не попадалось. И если пролистать картотеку, глядишь, сыщется кто подходящий. Но все ж куда больше интересовал его другой портрет.
Король.
Королевичей было трое. Генералов с чинами и вовсе изрядно, на любой вкус. А король один-одинешенек, хотя, если подумать, то именно государевы портреты в особой цене были. Это без лика прямого начальства обойтись возможно, особенно, ежель начальство оное и без того ликом пресветлым ежедневно радует. А вот королевский портрет указанием свыше положен.
Распродал всех?
Или… или все ж не столь рисков он был, покойный живописец? Генералов с подложными ликами малевать — это хулиганство, за которое, если и поймают, то пальчиком погрозят. А вот коронное семейство — иной коленкор… потому и сохранил портретец тут.
Средь иных.
— Погоди… зря я про девиц… поставь-ка рядом с королем, — догадка была… безумною.
До того безумною, что Себастьян понадеялся на ошибку. Все ж должен быть в мире какой-никакой разум… а зря.
— Их не узнаешь? — спросил он Катарину. — Посмотри хорошенько… позабудь про цвет волос… отбрось украшения…
…золото ослепляет.
…а регалии и вовсе делают изображенных на картинах людей безликими.
…нет, они не были портретами в полной мере, все ж имевшееся сходство было весьма условно. Будто кто-то, веселья ради или иной, своей, одному ему ведомой надобности, взял два лица да и слепил из них одно.
— Быть того не может, — вздохнула Катарина, отступая. — Не может…
Но оно было.
…а у выхода из дома Себастьяна ждали. Она казалась такой молоденькой в этом тяжелом пальто и касторовой шляпе, явно сделанной для кого-то постарше.
— Пан Себастьян, — она замерзла и теперь прятала узкие озябшие ладони в рукавах. — Пан Себастьян…
Белое личико.
Тени.
И узкие губы, которые панночка Белялинска кусала, позабывши про манеры, воспитание и прочие глупости. Какие уж манеры, когда ей разом осиротеть случилось.
— Мне надо с вами поговорить…
— Сейчас?
— Да… это моей семьи касается…
Только бы не заплакала. Уж чего Себастьян не выносил, так это женских слез.
— И наедине… не бойтесь, я не стану просить за них… да и без нужды… папенька мертв, а с матушкой у меня никогда особого понимания не возникало… я уехать хочу. И уеду, собираюсь в полдень… мне сказали, что против меня никаких обвинений выдвинуть неможно?
Она уставилась на него хрустальными глазищами, в которых читался вопрос.
— Боюсь, не в моей компетенции…
— Мои друзья наймут хорошего адвоката, — предупредила панночка Белялинска. — И я знаю, что у вас нет против меня ничего… родители? Дети за них ответа не несут… и вы можете выдвинуть обвинения… я буду защищаться. Суд. Скандал. Кому сие надобно? Я предлагаю решить дело полюбовно.
Она поежилась. Все же пальтецо было тонким, а ветер — холодным. И солнце, пусть светило преярко, но грело едва-едва.
— Я рассказываю вам, что знаю. А вы забываете обо мне. Думаю, мой рассказ сестра подтвердит. Позже. Когда вернется в сознание… главное, правильные вопросы задавайте.
— Например?
Панночка Белялинска более не выглядела жертвою.
Она поправила шляпку.
И шейный платок тронула.
— Например, отчего жених Мари расторг было помолвку и после передумал… и когда случилось сие… то есть, расторг он после своей поездки в Познаньск. Меж ними никогда особой любви не было. Страсть, влечение… но, понимаете, Мари характером в матушку пошла, не привыкла свое уступать… вы позволите? А то люди смотрят.
Она просто взяла Себастьяна под руку… и оглянулась на Катарину.
— Вам тоже, думаю, будет любопытно…
Он все-таки вернулся.
Не к ней, но на улицу… он сам не заметил, как оказался здесь.
Утро.
Контора.
Пропуск и отметка. Приветствие краткое, которое дань приличиям, не более того. И душный кабинет, который больше чем когда-либо похож на клетку. Время тянется. Он чувствует каждую минуту, считает их по вдохам и выдохам.
Ударам сердца.
…детский дом. Он был слишком мал, чтобы ему позволили жить одному.
…серое здание. Высокая ограда. Кровати, поставленные так плотно, что между ними можно пройти только боком. Нельзя ложиться.
Нельзя сидеть.
Занятия.
Столовая. И серая форма из жесткой ткани. Нет, ему не было плохо. Напротив, ему, утомленному одиночеством, даже нравилось здесь. Он не понимал тех, кто плакал. Еда пусть простая, но сытная и ее довольно. Одежда теплая. Собственное одеяло. И главное, другие. По ночам он лежал, слушая их дыхание. Кто-то всхлипывал во сне. Кто-то бормотал. Его сосед вот храпел невыносимо и через некоторое время этот храп стал утомлять.
…соседа он задушил зимой.
Не сам. Тогда он мало понимал, кто он есть, и просто отчаянно захотел, чтобы тот умер. Он представил себе сердце этого никчемного толстяка, слишком ленивого и неповоротливого, чтобы его боялись. И сердце было таким же, ленивым и неповоротливым, в белой пленке жирка.
Он сдавил это сердце.
И держал… долго держал…
…было дознание.
…и его перевели. Наверное, будь он старше, его бы судили, а так… спонтанный прорыв силы. Никто не виноват.
…несчастный случай.
Муха на окне.
Потеплело. И ветром тянет с той, с другой стороны. Этот ветер несет аромат свежего хлеба, пекарня недалеко, но ему нравится думать, что пахнет вовсе не хлебом, а чужой запретною весной.
Почему бы и нет?
И все-таки он вышел из кабинета. Вновь пост.
Отметка.
Кивок.
Не прощание, отнюдь… просто дань традиции. За ним не следили, хотя он по привычке шел так, чтобы слежку, появись она, заметить…
Пусто.
Просто день. Просто солнце. И не осеннее, но яркое, дразнящее… девушка в весеннем платье спешит. Куртенку распахнула, не боясь ветерка… пробежала мимо, цокая каблучками, обдала ароматом весны… и захотелось развернуться, пойти за ней.
Нет.
Он хозяин своим желаниям.
Наверное.
Он просто пройдется по городу. В конце концов, почему бы и нет?
Он очнулся у этого дома, при дневном свете выглядевшего еще более уродливым, чем ночью. Многоглазый зверь из дрянного камня, старый, утомленный. Выщербленные бока. Разноцветные очи окон. Одни закрыты занавесками, другие распахнуты, будто приглашают заглянуть в нутро зверя.
Запах выпечки и горелого.
Стайка девиц на крыльце.
И кто-то курит горькие сигареты, не потому что так уж нуждается в табаке, но курящая женщина — это современно и интересно.
…а ее нет.
Той, ночной, с полупустым чемоданом… милая обманщица… или нет? А что, если он придумал себе ее историю и ошибся? Что, если на самом деле она иная, беззащитная бабочка с яркими крылышками, которые так интересно обрывать.
Он сделала глубокий вдох и почти отступил, когда услышал за спиной.
— Здрасьте! А это вы, да? Я вас сразу узнала! Тогда дождь шел, но я все равно вас запомнила! А вы что тут делаете? Просто шли, да? Мимо?
Хорошенькая.
В старенькой курточке с затертыми локтями, в юбке длинной, нелепой какой-то, будто и не юбка, но мешок мятый, цвета невыразительно-серого.
Ей не идет.
На самом деле она яркая. Теперь видно, что глаза у нее темно-зеленые. Ресницы пушисты. Губки пухлые. Личико мягкое.
— Верно, — он заставил себя улыбнуться, надеясь, что улыбка его в достаточной мере дружелюбна. — Просто шел мимо. А вы как? Устроились?
— Ага, — она по-свойски взяла его под руку. — Мне туточки комнату дали. Не комнату, то есть не только чтобы мне… там еще девчонки. Они такие… такие…
От избытка эмоций она взмахнула рукой.
На них обращали внимание.
А внимание — это не совсем то, что ему было нужно. Запомнят? Человека в сером пальто. Стоит он далеко, чтобы разглядеть что-то помимо пальто. Шляпа с широкими полями закрывает лицо. Да и не сделает он ничего… он просто хочет убедиться, что девчонка здесь.
Сладкая наживка на крючке.
Интересно, а если…
— Какие? — мысль ему понравилась. Почему бы не разнообразить эту игру?
— Такие, ну знаете, — она надула губки. — Серьезные! И еще красивые! Я вот не красивая!
— Почему же? — он шел от общежития, по бульвару, увлекая ее прочь, чувствуя, как с каждым шагом все сильней колотится ее сердце.
Выдает.
Что? Ожидание? Она напряжена, хотя скрывает напряжение в девичьем забавном лепете. Она гримасничает. И говорит о соседках, об учебе, о городе, который чудесен…
…кто бы сомневался.
И на него не смотрит. Идет, обманчиво покорна…
— А вы куда меня ведете? — она не выдерживает первой, останавливается, подозрительно косясь на узкий переулок, который и вправду выглядит довольно мрачным.
— Никуда. Вы сами идете, — он взглядом указал на ее руку, вцепившуюся в шерстяную плотную ткань пальто. — Я же гуляю.
— Здесь?
— Так проще выйти на Великокняжью, — пояснил он, что было чистой правдой.
— А… — руку девица убрала. — Извините… а то я подумала… девчонки говорят, что тут в городе убийца завелся.
— Случается.
Грубо.
Она слишком нетерпелива для тихой охоты. И за это будет наказана. Сейчас? Нет, не стоит… еще пара встреч, позволяющих ей привыкнуть… и может быть, цветы? Он одинок, она молода и прекрасна. Чудесный сценарий для мелодрамы. К тому же она довольно самоуверенна, а такие любят думать, будто весь мир лежит у их ног.
— Не думайте о дурном, — он взял узкую девичью ладошку. — Его скоро поймают, я уверен.
— Да? — а вот скептицизм особе столь юных лет и восторженного мировоззрения, каковой она пыталась предстать перед ним, совершенно не идет.
— Определенно. Скажите лучше, как вам город? Вы успели его осмотреть?
Опущенные ресницы не способны скрыть жадного блеска. Как же, такой предлог… и она пользуется им. Надутые губки.
Капризное:
— Нет.
— Отчего же? — он послушно играет отведенную ему роль. Это даже смешно.
В какой-то мере.
— Боюсь заблудиться… да и… убийца же… одной страшно.
— А не одной?
Он физически ощущает ее счастье.
Как же…
— Я пока не знаю…
…вечером в общежитии шумно. Кто-то поет, кто-то с кем-то спорит. Звон и скрежет. Глухой перестук. Запахи пота и дешевой косметики, от которой ее слегка мутит. Комендантша в байковом халате курит трубку. Она заняла кресло-качалку, под полозья которой засунули камень. Она слегка пьяна, сегодня даже меньше, нежели обычно. И потому настроена крайне благожелательно.
Она прячет трешку в необъятный карман халата.
И покидает кабинет, оставляя ее наедине с телефоном.
Пять цифр.
Гудок.
И скрипучий старческий голос на той стороне:
— Передайте, что вечером я иду на свидание.
В этот момент она не ощущает ни страха, ни смятения, но лишь острый охотничий азарт.