Глава 26. О мздоимцах и борцах народных за справедливость
Творчеству сего великого поэта характерна тройственность. Одной ногой он стоит в прошлом, другой вступает в будущее, а между ног у него царствует жуткая действительность.
Из критической статьи на творчество некоего Аполлона, поэта-примитивиста и народника.
Лев Севастьяныч ныне изволил явиться в полицейское управление. Он поднялся по гранитной лестнице, которую мели, но делали сие крайне редко и без должного рвения. Он оглядел коридор с дубовыми лавками для посетителей, тяжеленными и неудобными, однако отполированными до неяркого блеска. Поклоном поприветствовал пана Мимирова, что на ближайшей лавке, истомленный ожиданием, не иначе, разложил платочек, а на него — нехитрый свой завтрак из двух вареных куриных яиц и половинки расстегая. Ел он неторопливо, пережевывая каждый кусочек с той тщательностью, которая выдавала в нем человека дотошного, если не занудного.
Лев Севастьяныч, дождавшись ответного кивка, исполненного с величайшею торжественностью, будто приветствовали по меньшей мере особу королевское крови, присел рядышком.
— Доброго утречка, — молвил он.
— И вам, — ответствовал пан Мимиров. — Желаете упечь в застенки?
— Кого?
— Меня.
— За что?
— За правду! — главный кляузник Гольчина выпятил грудь и вид приобрел весьма воинственный. Правда, несколько портили оный половинка яйца в руке и перо лука, прилипшее к усам.
— За правду не садят, — Лев Севастьяныч сказал сие с легким сожалением, ибо по его представлениям сажать все ж следовало, особенно некоторых весьма громогласных личностей, которые своей правдой изрядно портили отчеты государю о любви к оному.
— Тогда воеводу?
— А его за что?
— За взятки? — пан Мимиров склонил голову на бок.
— А берет?
— Нет, — вынужден был сознаться правдолюбец. — И где это видано, чтобы чиновний человек мзды не брал? Это ж…
Тяжкий вздох потревожил занавески. Надобно сказать, что были они веселенькие, желтого колеру в меленький цветочек, да еще и со сборочкою, которая придавала занавескам некоторую, негодную для заведения пресерьезного фривольность.
— Это ж попирание вековых устоев! — палец кляузника указал в потолок, а быть может, в портрет прежнего воеводы, вынесенный в коридор с благою целью освобождения места и заодно уж пополнения светлым ликом череды столь же светлых ликов, предшествовавших на тяжком посту служения государю.
— Да, печально…
— Порядок нарушает… это ж что получается? — ободренный наличием слушателя благодарного, при том явно чиновьего — это пан Мимиров нутром чуял — он разошелся. — Раньше-то как? Посадили кого на место. Он, стало быть, мзду берет от людей уважаемых. Им — мир и спокойствие. Воеводе — прибавление.
— А простому люду?
— А этим все едино, лишь бы налоги не повышали, — отмахнулся пан Мимиров.
Лев Севастьяныч хмыкнул. Некоторый резон в этих словах имелся.
— Как проворуется, так и судят… иных на каторгу, кого на виселицу сразу… вот тут и простому люду радость немалая. Сразу понятно, вот она, справедливость государева… а тут что?
— Что?
— Мзды не берет, народец баламутит. Купцы вон присмирели, не знают, чего и думать… и прочие… а ведь как посадите, так смута начнется. Разговорчики нехорошие. Непорядок.
— А за что сажать-то?
— Так… с Хольмом же снюхался, — пан Мимиров отправил половинку яйца в рот. — Небось, продает государственные тайны по сходной цене.
Лев Севастьяныч ус крутанул.
Нет, о слухах он знал, работа у него такая, в слухах со сплетнями копаться, доискиваясь если не до правды, то до подобия ее. Однако нынешний поворот был несколько удивителен.
— И что, много дают?
— Как кто говорит… от сорока тысяч… и усадьбу под Познаньском. Врут?
— Врут.
— От и ладно, что врут… думаю, за сорок тысяч князь мараться не стал бы, — пан Мимиров аккуратно сгреб скорлупу в горочку. — А если так, то воевода у нас приличный еще, хоть и молодой, баламут… прошлый-то, помнится, меня по физии приложить изволил.
— За что?
— Так за правду… вы верно сказали, за нее, родимую ныне не содют, но в морду бьют исправно…
И была в том некая вышняя выстраданная многими годами отчаянного кляузничества истина.
— Хм, — Лев Севастьяныч даже проникся. — Если вы симпатизируете воеводе, то отчего ж доносы пишете?
— Так… — пан Мимиров развел руками. — Традицию блюду. Кто если не я?
Нынешний воевода, занесенный на место, которое мягко говоря недолюбливал, полагая участь свою нелегкою, хоть и завидною с точки зрения многих, меж тем о подобных мыслях не догадывался. А потому завидевши пана Мимирова в компании Льва Севастьяныча, не сумел сдержать тяжкого вздоха.
— И вы тут? — обратился он сразу к обоим.
И ответ получил от двоих же.
— И мы тут.
— Опаздывать изволите, — премерзейшим голосом заметил пан Мимиров и часы свои достал, золотую луковичку на толстой цепке. — На час!
Он палец поднял, привлекая должное внимание.
— Занят был, — Себастьян испытывал сильнейшее желание немедля отступить, сказавшись еще более занятым, нежели прежде, однако себя пересилил.
— И чем же вы заниматься изволите в служебное время? — поинтересовался пан Мимиров.
А Лев Севастьяныч шляпу поднял.
— Делами…
— Я на минуточку, — Лев Севастьяныч не собирался и далее томить себя ожиданием. — По делу…
— Все ж таки желаете упечь в застенки, — сделал пан Мимиров собственный вывод.
— Что, правда? — поинтересовался Себастьян, закрывая дверь. И Лев Севастьяныч лишь руками развел, мол, как могли вы этакое подумать-то? Поверить навету глупому.
— А жаль, — князь устроился в кресле и ноги вытянул. — В застенках, небось, хорошо…
— Шутить изволите?
— Отчего ж? Тихо. Покойно. И спать не мешают. Кормят по расписанию. Гулять водят. Книжечки всякие читать носют… или вот бумагу. Глядишь, я б в себе заново талант стихотворца открыл. Стал бы великим поэтом, мучеником-правдолюбцем. Как вам?
— Если сильно охота, то могу и застенки устроить, — пообещал Лев Севатьяныч. — Но после. Сперва-то вы дело закрыть должны…
— Я дело, а вы меня… логично.
Кабинет воеводы был подозрительно невелик и совершенно неуютен. Не имелось в нем ни шкапа солидного, внушающего посетителям почтение статью своей, ни даже полочек захудалых с делами или книгами толстенными, ни радостей малых, наподобие статуэток или вот еще семейных снимков.
Стол.
Два креслица.
И еще столик, погребенный под бумагами.
Обязательный портрет государев, на который воевода, повернувшись, уставился отнюдь не верноподданическим взглядом.
— Ничего не замечаете? — поинтересовался он.
— Нет.
Государь был солиден, как и положено, а еще весьма мало походил на себя самого, каким его изображали снимки. Но сие частенько случалось с провинциальными живописцами.
— А скажите-ка, Лев Севастьяныч, — преласковым голосом обратился князь, — что ж вы, паскуда, мне врали-то?
— Когда?
Врал Лев Севастьяныч многим, хотя, признаться, и не любил, но что поделать, когда интересы родного королевства сего требовали. А потому приходилось, да, наступать на горло совести. Она-то, бедолажная, со временем вовсе пообвыклась и перестала мучить. Иное дело память.
Без нее худо.
А она ослабла в последние годы, не иначе, потому как не мог Лев Севастьяныч припомнить, чтобы врал князю.
— Живописец из ваших был?
— Сотрудничал, — обтекаемо ответил Лев Севастьяныч, ибо затронутая тема была не слишком приятна.
— Сотрудничал… и давно он сотрудничал?
— А вам зачем?
— Ну вы же просите дело закрыть… а как его закрыть, не доследовавши?
И прищурился этак, хитро.
Хвостом махнул, сонную осеннюю муху отгоняя. И подумалось, что в этом есть нечто такое, донельзя полезное. Небось, самого Льва Севастьяновича природа хвостом обделила, и потому с мухами ему приходилось сражаться аки и другим простым смертным — мухобойкою да медовыми лентами, которые всякую серьезность кабинету портили.
— Это не имеет отношения к делу.
— Да неужели? — князь подался вперед. — Вот мы тут давече думали, почему вдруг он? Из всех паскудников-контрабандистов, которых тут как блох на бродячей собаке, выбрали именно этого? Он же ж и на ту сторону хаживал не так, чтобы часто… и не редко, да. Своим стать сумел, а денег особых не нажил. Отчего?
— Играл?
— Это вы мне скажите, играл или нет, но думаю в другом дело. Он товарец носил так, для порядку и антуражу, чтоб за своего сойти… чулочки-носочки, мелочевочка… и вот вопрос, отчего человеку с таким вязаться?
— У меня спрашиваете?
— Не оттого ли, что иной промысел имелся? Я вот, грешным делом, на девицу подумал… она-де главная жертва. Как же, из Познаньска выманили, потом убили этаким извращенным способом… бабочки опять же, их маниак, о коем вам известно…
— А теперь?
Льву Севастьяновичу вдруг подумалось, что до почетной отставки ему не так и долго, еще годков пять отслужить. А там… многие оставались, не видя иной жизни, а ему вот хотелось бы уехать, в именьице сестрино, оно ей от матушки отошло, и Лев Севастьяныч уступил.
У ней семья.
Племянников пятеро.
И муж безвольный, благо, помер прошлою зимой. В именьице том тишь да благодать, пасека своя с полусотней ульев. Луга заливные. Коровы, кони и сенокос, на который тятька еще хаживать любил. Сядет, бывало, да слушает, как девки поют, а то и сам косу в руки брать не брезговал.
Красота.
Рассветы над рекою, когда клев преотменнейший. Язи с карасями…
— А теперь… теперь мне кажется, что я в главном ошибся, — князь поднялся. Он был длинен, тощ и отвратительно самодоволен. Этакий столичный хлыщ, которому посчастливилось чина урвать.
А Лев Севастьяныч, как ни служил, да далеко не ушел.
Нет у него ни титулов, ни знакомств нужных, ни урожденного, многим свойственного, умения казаться начальству полезным, незаменимым человеком. Обидно? Прежде было, а ныне вот… попривык? Начал получать удовольствие от работы в этакой глуши?
— Теперь… теперь я думаю, что ошибся изначально, — князь остановился у окошка.
Уперся ладонями в пыльный подоконник. Занавесочка качнулась, все той же несерьезной расцветки с кокетливою оборкой.
— Думаю, тут все было куда как проще.
— Как?
Князь потер ставню.
— Обыкновенно… Порфирий Витюльдович человек в высшей степени состоятельный. И потому сестра его единственная для многих интерес представляла. Норов, правда, у нашего с вами приятеля нехороший… разгонял женихов, искал кого получше.
Свет падал на лицо князя и собирался вокруг головы сияющим венцом.
Этак его и в святые записать недолго.
— Пан Белялинский с нашим приятелем пересекался. Оно и понятно, дело-то, почитай, одно. Вот и свели малое знакомство. Но Порфирий Витюльдович в столицах, а Белялинский тут. Может, собирались совместное предприятие организовать, а может так, по иным вопросам… после выясним.
И не осталось сомнений, что и вправду выяснит.
Этот дотошный.
— Впрочем, сам Белялинский при всех грехах его тут не виновен. Может, обмолвился, что у партнера сестрица незамужняя имеется, а может… это случается, в жизни и не такие совпадения бывают. Главное, что сестрица эта весьма заинтересовала одного предостойнейшего молодого человека. То есть себя он мнил достойнейшим, хотя на деле за душой имел лишь матушку, его содержащую, да двоюродную сестрицу, у которой тоже побирался время от времени. Ни дела. Ни сбережений. Одна надежда жениться выгодно. Он-то скоро себе невесту присмотрел у хозяина и даже обручился. Только вот сперва само семейство со свадьбой не торопилось, надеялись, кого поприличней сыскать, а потом уж и у Белялинского дела пошли претуго. Вот и понял наш юноша дерзкий, что этак женой он обзаведется, да за ней не то, что приданого, блохи хромой не дадут. А тут, скажем так, альтернатива… дело-то привычное. Была одна невеста, потом другая…
К стеклу прилип кленовый лист. И ладно бы, пристойного для клену багряного цвету, или там нарядного, желтого, чтоб глядеть да радоваться. Нет, лист был бурым, медным и с дырками-проплешинами. Отчего-то сам вид его ввергал Льва Севастьяновича в печаль.
— Он благоразумно сумел избежать знакомства с Порфирием Витюльдовичем, сообразил, что тот этакому жениху не обрадуется. А вот сестра его — дело другое… много ли женщине на самом деле надо? Внимания толика. Восхищение. Вот и закружил голову. А та и рада закружиться. Девка-то заневестилась изрядно. Братцу-то она про поклонника рассказывать поостереглась. Случился роман. Потом побег…
Себастьян постучал по стеклу, лист изгоняя. Но тот, упрямый, не шелохнулся.
— Почему ж сразу браком не сочетались? — Лев Севастьяныч позволил себе толику сомнений.
— Спросим… всенепременно спросим. Может, невестушка передумала… или свадьбы какой-никакой захотелось… а может, еще что случилось. Главное не это, а то, что прежняя невестушка новой не обрадовалась, да… она-то живо сообразила, что останется мало без жениха, так еще и опозорена на весь город. Тут любят судачить о чужих бедах. Она и выразила жениху свое неудовольствие. А когда тот не соизволил прислушаться, то решила действовать иначе.
— Убила?
— Она клянется, что лишь желала поговорить с соперницей. Раскрыть ей, что называется, глаза на недостойного… но разговор не заладился. А нож оказался рядом… наш жених слегка опоздал.
Лев Севастьяныч головой покачал: экие страсти в провинциях-с приключаются. С другой стороны, чем не дуэль благородная? Ныне, сказывают, за границей девичьи дуэли в большой моде.
— И что ему делать было? С мертвой невестой свадьбу не сыграешь. Живую того и гляди посадят, и останется он ни с чем, а то и под подозрением. Порфирий-то Витюльдович похищение простил бы, а вот убийство… и возникла у него дурная мыслишка, одно дело с другим связать.
— С каким?
Себастьян поглядел на часы.
— А вот тут мы его сами спросим…
Анджей был почти доволен жизнью.
Конечно, имелись в ней некоторые сложности, однако они грозили разрешиться в ближайшее время. Он остановился перед витриной, в которой выставлен был костюм красного штрукса, весьма вызывающего виду, однако тем и интересный.
Белая рубашка.
Шейный платок в «гусиную лапку». Этакий нынче моден. Туфли с острыми носами да чтобы поскрипывали…
Примерить?
Или все же… он поправил набриолиненные волосы. Вытянул губы трубочкой, надул щеки, убеждаясь вновь, что бриты они чисто. Коснулся белой хризантемы в петлице.
Хорош.
Всем хорош. Великолепен даже…
…дорогая невестушка молчать будет, ей сие выгодно. А кузина… что ж, скоро ему сообщат… костюм надобно будет приобресть черный, этакий он видел в лавке на Белополецкой. После и на матушкины похороны сгодится.
Строгий.
Сдержанный.
Он сбил мушку и обернулся на городового, который прохаживался вдоль улицы. А по улице этой плыла дама. Экая… в глазетовом платье цвета «романтикъ». Отделанный черным блондом наряд выглядел столь же роскошно, сколь и вызывающе.
А еще дорого.
Соболий полушубок.
Белоснежная шаль, ниспадающая с высокой прически.
Тонкая тросточка в руке. И растерянный взгляд.
— Простите, — дама выглядела хрупкой и несчастной. — Я, кажется, заблудилась… вы не могли бы… мне надобно на Кисейную улицу…
— Это рядом.
Он решил проявить любезность. А заодно разглядеть незнакомку поближе. Чем Хельм не шутит, авось получится свести полезное знакомство. Не девица, те наряжаются поскромней. Вдова? Если и так, то давно уж вышла и из траура, и из полутраура. Вдовам этакие наряды не присталы, хотя…
Серьги с крупными топазами.
И колечки посверкивают на пальчиках.
Шубка распахнута, небось, не от жары — все ж на улице прохладно — но дабы явить миру корсаж, расшитый мелким бисером, а с ним и широкий ошейник ожерелья. Те же топазы и, мнится, бриллианты…
— Мы договорились с подругой встретиться, но я, кажется, несколько опоздала, — она шла маленькими шажочками, и получалось, что при всей своей поспешности была нелепа и медлительна.
Но симпатично.
Узенькое личико.
Бровки светлые домиком.
Глаза подвела, чтоб казались больше и глубже, однако сделала сие неумело, отчего один гляделся темней другого. Напудрилась щедро. И после румянами поставила пятна…
— Вы так очаровательны, я почту за честь помочь вам отыскать подругу… как вас зовут?
— Стефания, — представилась девица. — Земпольска-Словенич… мой супруг Словенич, а я урожденная Земпольска… мой тятенька был против того, чтоб я фамилию сменила…
Земпольский?
Не тот ли это Земпольский, который состояние сделал, торгуя дамскими мелочами? И, помнится, модный дом открыл в Познаньске минулым летом, о чем все газеты писали, даже королевский «Вестник»?
— Я ж у него одна… вот он и не желает, чтоб фамилия исчезла. А муж мой тоже отцову брать не хотел. Ох и долго они рядились, но папенька за мной еще сто тысяч злотней накинул, муж и согласился, чтоб дети Земпольскими были. У него-то братьев много, фамилия не переведется…
Она щебетала и кокетливо обмахивалась веером из слоновой кости. Украшенный снимками самой панны Земпольской-Словенич, усатого мужчины и двух пухлых детишек, тот был нелеп.
С одной стороны крупные каменья.
С другой этакое… рукоделие.
— Вижу, вам нравится? — она повернула веерок. — Я сама придумала! У меня приятельница одна сделала так, но она только мужнину поместила, а я подумала, что мне одной мало. И зачем муж? Я его каждый день, почитай, и так вижу, а вот детки и батюшка — дело иное… а вы так любезны… вот мой муж всегда хмурый и недовольный…
— Как он может…
…сапфиры.
…топазы… бриллианты… она не привыкла считать деньги. И если уж не получилось с женитьбой — может, к лучшему, то почему бы не завести любовницу?
Для начала.
…а там… жизнь непредсказуема. И легко представить, как некая особа, к коей прелестница, судя по всему, сильной симпатии не испытывает, вдруг отходит в мир иной. А печальная вдова ищет утешения.
И находит.
— Вы удивительная женщина, — сказал он с придыханием.
— А то, — ответила она.
Веерочком махнула.
А потом взяла и ткнула им в руку.
— Ой, простите… — она захлопала ресницами. — Что-то голова закружилась…
— Это от воздуху, — поспешил уверить Анджей. — Воздух в наших краях очень уж свежий, такой не всякая голова выдюжит… и комарье злобное…
Он хлопнул себя по руке, потому как комар и вправду куснул и этак люто, если пробил и пиджак, и рубашку. А надо было послушать маму, вздеть и пальтецо, пусть и шитое по прошлогодней моде, однако…
Голова вдруг закружилась.
И так, что вылетели из нее все планы, и мысли все… и вдруг стало невмоготу стоять, он бы лег, прямо где стоял, если б не крепкая женская ручка. Она-то и удержала.
И взмахнула, извозчика подзывая…
Анджей слышал короткий разговор.
И почувствовал, как его поднимают.
Тащат.
Кидают не на сиденье, а на пол, прикрывая сверху дерюжкой. А там извозчик свистнул и понеслось… сознание вернулось, тело же осталось неподвижно. Он дышал.
И смотрел на крепкие носы туфелек панны Земпольской-Славенич. На край подолу с пятнышками грязи и жестким уголком нижней юбки. И еще на собственную скрюченную куриной лапой руку.
Куда?
Кто?
И главное, за что?
Меж тем, если бы сыскался свидетель сего похищения, он сказал бы, что повозка, запряженная гнедой лошадкой, свернула б на Троецкую, а с нее, верно, добралась до Машкинского тяжа, откуда улочки расходились, что весенние ручьи по проталине. И уж там-то, средь домов, строенных в беспорядке, затерялась бы. Поди, угадай, у какого высадила престранную панночку с ея кавалером, изволившим набраться до полнейшего безобразия. И оттого панночка бледна и сердита. Бровки нахмурила. Губки поджала. Нет-нет и пнет несчастного.
Его от кучеру жаль не было, хотя и самому случалось погулять, но не так, чтоб вовсе утратить всякое обличье человеческое.
Панночку встретили.
И подняли пропойцу под белы рученьки.
Внесли в дом, один из многих, от прочих этот отличался разве что чистотой двора да парой гортензий, зацветших не к поре. Для толкового ведьмака сие стало бы знаком, но… откудова в захолустье толковому ведьмаку взяться-то?
Анджей на гортензии вовсе не глянул.
Он силился совладать с телом, но оно, будто набитое волглым пером, было неуютно, непривычно. Он чуял, как волокли его по ступенькам, сперва вверх, а после вниз. И ноги его, туфли, за которые тридцать злотней уплочено было, стучали по этим самым ступенькам.
Носы обдирали.
Он вдыхал запахи — старого дома, влажного дерева и опия, что тут курили давно и с немалым удовольствием, до которого соседям дела не было. Он смотрел на пошарпанные панели, некогда роскошные. И на занавеси… на лампочку, что стала единственным украшением подвала.
На стол.
— Разденьте его, — велела мучительница, сама снимая перчатки. Она скинула и шубку, и шарфик кисейный. На деревянных плечиках повис и кардиган.
Самого Анджея тоже раздевали, грубо, нимало не заботясь, чтоб сохранить целостность костюма.
— А сукно-то ладное, — прозвучало совсем рядом.
Голос грубый.
Некрасивый.
— И лоскутка найти не должны. Смотри, головой отвечаешь…
Его распяли на столе, захлестнули вокруг запястий ременные петли. Подтянули до хруста в суставах. Стол был жесткий, занозистый, и еще подумалось, что, лежащий на нем, он смешон и жалок.
Голый мужчина в принципе выглядит донельзя жалким.
А уж тут…
— Вы, верно, гадаете, за какой надобностью вас пригласили… — Стефания обмакнула полотенце и отерла лицо, избавившись и от пудры, и от румян. И лицо это преобразилось.
Черты острые, лисьи какие-то.
Неприятные.
Узковаты губы. Щеки плоски. Подбородок заострен. Шея длинна… а ожерелье не сняла, напротив, провела по нему пальчиками.
— Я была бы рада продолжить беседу в обстановке иной и, поверьте, была бы она чинна и нетороплива, однако, как выяснилось, у нас с вами не так много времени осталось.
Она присела рядом и потерла в пальцах прядь его волос.
Понюхала.
— Воск от Аскольди? Я тоже им пользуюсь. Хорош… люблю качественные вещи… но увы, мир меняется и хорошего в нем все меньше. Потому-то меня и печалит, когда исчезает еще что-то… или кто-то…
Она воткнула булавку в пятку.
Боль была далекой и ненастоящей.
— У тебя есть еще время подумать, — булавку она положила на столик, где, помимо булавки, виднелись ножи всяких размеров и форм самых удивительных. И столик подвинули, позволяя ему разглядеть, что не только ножи. Были и клещи.
И щипцы.
И еще что-то, чему он не подобрал названия. Главное, он вдруг осознал: ему не позволят выйти из этого подвала живым. А смерть… смерть его будет зависеть от того, заговорит ли он. А если заговорит, то что именно скажет.
— Й-а…
Ему удалось разлепить губы.
— Не торопись, — его мучительница похлопала по щеке. — Теперь у нас есть время. Не так много, как хотелось бы… это ж надо, привлечь внимание полиции. А ваш воевода… не хотелось бы с ним связываться, да… это повезло, что я туточки проездом, к вечеру вот поезд… а тут заказ… так что до вечеру управимся…
— Йа…
— Паралич скоро пройдет. Ждать уже недолго.
Она погладила Анджея по щеке.
— И мы поговорим… ты мне расскажешь все-все. И тогда смерть твоя будет легкой. А если нет, то… сам виноват.
Ее улыбка была холодна, как камни в ее ожерелье.
Неправильно!
Не так должно было быть!
Он… он ведь почти добился успеха… он почти сумел… он всю жизнь хотел одного — разбогатеть. Деньги — это свобода… у других они были, а он вынужден был зависеть от матушкиных подачек, потом — от прихотей Белялинского, который с ним скупился, позволяя своей женушке швырять золото направо и налево. Разве это преступление, желать денег?
— Итак, поговорим… — она подвинула стул ближе. — Зачем ты убил ту девочку?
— Я н-не…
Язык шевелился с трудом.
— Это не я…
— Упрямишься?
…нет.
…он ведь не дурак. Он совсем не дурак… и его единственный шанс выжить — убедить это чудовище в прекрасном обличье, что к смерти той дуры-купчихи он отношения не имеет. Он лишь… он лишь помог немного… не в смерти, нет…
— Я… мы… мы встретились, когда… Белялинский отправил меня в Познаньск… надо было документы на подпись отвезти… а этого дома не было… она открыла, — говорить, когда горло пересохло и стало мертвым мертво, что пустыня Хинай, тяжело. Но вряд ли ему позволят напиться. — Я сразу понял… понял, что она… одинока… я чувствую таких… неудачниц…
— Отчего ж? — в руке девки появился крохотный ножик, почти игрушечный, вот только клинок его треугольненький поблескивал вполне по-настоящему.
— Она… романтичный образ… шаль на плечах… волосы распущены… роман… и плакала. Я спросил, отчего… она ответила… и мы заговорили… мы проговорили недолго. Она документы забрала, а мне велела уходить. Она знала, что если меня увидит ее брат, то встретиться больше не позволят.
— А ты хотел?
— Да, — он облизал пересохшие губы и попросил. — Отпусти.
Лежать на столе было неудобно. И руки растянутые ныли, и ноги, и вовсе он ощущал себя противно-беззащитным.
— Мы условились о встрече… в парке… она выходила погулять… потом еще одна была… и мне понадобилось уехать… да. Она писала… я тоже… на почтовый адрес. До востребования. Милая игра.
— Игра, стало быть…
Нет, не игра, и она прекрасно понимает, а его наказывает за ложь легчайшим прикосновением к груди. Сначала Анджей не понимает, что случилось, но порез вдруг вспыхивает болью, а она, подняв нож, подносит его к самым глазам.
— Смотри, это твоя кровь. Люди как правило боятся крови, им неприятно думать, что и у них в жилах течет такая вот… — она позволила капле стечь, и Анджей закрыл глаза, не желая видеть, как его собственная кровь коснется его же щеки.
— Я… я подумал, что ей все равно, за кого выходить замуж… она призналась, что боится… он ей никогда бы не позволил… а ей надоело взаперти… у нее было все. Меха. Наряды. Украшения. А ей хотелось любви. Дура! — он взвизгнул от боли. — Я не виноват… я собирался жениться… и жили бы… я постарался бы даже стать хорошим мужем… я ведь не сволочь…
— Как сказать…
— Она… она придумала с побегом… сказала, иначе не позволит… а потом… поздно будет… она сама вышла… собрала вещи… ничего не взяла… она… сказала… сказала, что только так он поверит в любовь… а без любви… у него знакомые есть… легко… легко заставят развестись… надо, чтоб поверил.
Она не торопила.
Сидела.
Гладила клинок. Смотрела мечтательно, и в затуманенных кровью глазах ее Анджей прочел приговор. Он запнулся, но острие у глаза заставило замереть.
— Продолжай, — велели ему. — Ты же не хочешь лишиться глаза? Глаз вырезать не так-то сложно… он мерзкий, на самом деле, похож на яблоко… на ниточке яблоко…
— Мы встретились… я привез ее… я поселил в гостинице… свадьба… я собирался сразу, а она… ей платья захотелось. Чтобы свадебное… а потом… потом она встретила в салоне этого придурка Кругликова.
— Как интересно…
— Он предложил написать ее портрет. Он… он никогда не работал даром… и тут портрет… сказал, что влюбился… цветы… стихи… — обида все еще была горькой, и на мгновенье Анджей забыл даже о том, в каком виде изволит пребывать. — И она… она заявила мне, что ошибается… что она думала, будто у нас с ней чувство, а на самом деле она любит другого… как в романе. Эта идиотка только и говорила, что о своих романах!
— И ты расстроился?
— Да.
— Конечно, я понимаю… столько времени, столько сил… а она предпочла тебе другого…
— Она… она тянула со свадьбой… сделала дураком… все отговорки… и письмо собиралась брату писать, покаяться… пригласить его… так сказала… на деле с этим идиотом… ему ведь тоже деньги нужны были. А она не понимала… любовь… нет никакой любви…
— И ты поэтому убил ее?
— Я… я не хотел… я разозлился… и не убивал… не я… я… я подумал, что если так… если так… он заплатит… у него миллионы… отжалел бы пару сотен за сестрицу… если любил, отжалел бы…
Нож уперся в переносицу.
Крутанулся.
— Я пришел к ней… на квартиру, которую снял… за мои деньги… а она съехала. К нему… бесстыдная… а меня и близко не подпускала… до свадьбы… воспользовалась.
Нож двинулся по лбу.
Шрам ведь останется! И тут же Анджей спохватился: сначала ему выжить надо, а там…
— Я кинулся к этому… к этому… и там… у него… она лежала на кровати… эта дура ее убила!
— Какая?
— Мария, моя невеста…
— Сколько же у тебя невест, блаженный?
— Две всего! Клянусь! Я Марии сказал, что другую нашел, что помолвка расторгается… не думал, что возникнет проблема… мы никогда не любили друг друга… просто сделка… а она… узнала…
Анджей не мог отвести взгляда от ножа, который держали так, чтобы он видел.
И боялся.
Как ни странно, боли почти не было, только что-то влажное текло по щеке, и на ухо, и волосы склеит не хуже бриллиантина.
— И оскорбилась… как же… репутация… потаскуха, а туда же, о репутации… пришла… стала кричать… ссора… нож под рукой… она и не подумала, что убивает… у нее вообще мозгов немного осталось за этими зельями… тварь. Я просто пожалел. Помог убраться.
Он всхлипнул, осознавая, что из-за этой вот твари должен умереть.
Несправедливо!
Он ведь почти исполнил мечту… еще бы немного… дело Белялинского… связи его… и предложение, от которого Анджей не отказался… кто бы отказался?
А теперь…
Она наклонилась к лицу его. Заглянула в глаза.
— У меня друг есть, — он заговорил быстро и тихо. — Там, на той стороне… ему нужны люди здесь… товар переправлять. Особого свойства товар… живой… ты ведь смогла бы, я знаю… ты из тех, кто не будет мучиться совестью… сомнениями… заплатят хорошо… столько заплатят, что мигом в миллионщики выйдем… не деньгами, товаром… редким товаром…
— Знаешь, — она погладила его щеку. — А вот мне кажется, что ты, друг мой сердечный, что-то да утаиваешь. Нехорошо. Меж нами не должно остаться секретов…
И взявши со стола тонкую спицу, воткнула ее в ладонь. Боль была такой оглушающей, что Анджей взвыл.
— Видишь ли, я чую неправду. Более того, она меня оскорбляет… настолько оскорбляет, что у меня с трудом получается сдержаться.
Иглы.
И вновь боль. Яркая. Обжигающая. Скручивающая жгутом… он кричал, и в рот ему затолкали тряпку, но мучить не перестали. И боль длилась, длилась… он, кажется, обмочился, а она все не переставала. Когда же прекратила, плеснула холодной водой на истерзанное тело его и вытащила тряпку.
— Поговорим? — спросила она тихим смиренным голосом. — Надеюсь, больше ты не станешь лгать?
— У… у… м-меня… есть д-деньги… м-много…
— Мне продолжить?
Он мотнул головой.
— Я… я не знал… она со свадьбой медлила… все причины находила… думал, блажит… заставлять не хотел, потому что… он бы… купец бы… меня… если б обидел… — Анджей облизал губы.
— Правильно, — согласилась она.
Ей нравилось быть здесь.
Вдыхать запах крови. Находиться близко, так близко, чтобы не пропустить ни вдоха, ни выдоха, ни судорожного подергивания ноги. Или вот животного ужаса в глазах жертвы.
— А потом… мой друг… заказ п-передал… с той стороны… принести… голову поставить… и кровь… нарисовать… бабочек на стенах. Это такая… шутка такая… сказал… еще, что тот идиот полез, куда не просят… я взял… неудобный груз, но если тропой… голову взял. И ключ еще… к нему… а там она… если бы сразу услышал… думала, никого… поставил, как просили… а она… она была там… вышла, когда я голову… поставил… кричать… к чему крики?
Он заставил себя сделать вдох.
— Я просил… хотел объяснить. Чтобы замолчала… а она в руках билась… и потом затихла… все… сердце… несчастный случай. Это был просто несчастный случай…
— Конечно, дорогой, — его погладили по голове. — Я верю. Это был несчастный случай…
— А когда… я подумал, что если кто найдет… нас ведь не видели… вместе не видели… я ее прятал… а наверх… чтобы как у него… как он делал… хочешь, — надежда вспыхнула ярким светом. — Я расскажу тебе о нем?
— Нет, — ответили ему, запихивая в рот кляп. — Я уже узнала все, что нужно. А теперь, дорогой, мы немного поиграем. Ты же не будешь против?
…разве у него имелся выбор.