Глава 27. Где повествуется о всяком и разном, но имеющем значение немалое
Нападавший был очень высоким — не меньше двух кубических метров.
Из показаний некоего пана М., свидетеля.
Ее квартира выглядела еще более заброшенной, нежели обычно.
Катарина остановилась на пороге, не решаясь переступить его. Всего-то шаг и… и все вдруг стало иначе. Когда? Она сама не могла ответить на этот вопрос.
Тесно.
Серо.
И уныло. И не верится самой, что она жила-то здесь. Кровать под цветастым покрывалом. И чемодан, что выглядывает из-под этой кровати. Дневники Петера, которые надо бы пристроить на полку, а то так и валяются…
Она вытащила чемодан.
Взяла тетрадь.
Пролистала. Она знала то, что написано там, каждую фразу, если не каждую букву. Но если раньше это знание успокаивало, наделяло Катарину силой, осознанием, что она чем-то выше других, то теперь… пустое.
Еще тетрадь.
И еще.
Планы…
Что она знает об Учителе?
Он умен.
Последователен.
Аккуратен.
Он требователен к себе и к ученикам. Нетерпим, пожалуй, к своеволию, за которое наказывает, как наказал Кричковца. Ему необходим контроль и не столько над жертвой, сколько…
…он имеет связи на границе и, надо полагать, не только.
Хельги первым откликнулся на ее письмо.
Единственным.
Позже, потом, он обмолвился как-то, что дела не существовало, что он просто решил проверить… чутье подсказало. Чутье ли?
…он ведь подходит.
…умен. И аккуратен. Он вывешивает полотенца в ванной комнате под один уровень.
Он складывает рубашки идеальной стопкой. Костюмы на плечиках. Черные туфли по линии на полу. Всегда чистит. Натирает воском до влажноватого глянца. Зубная щетка в левом стаканчике. Порошок — в коробочке на полке. У каждой вещи свое место и в этом нет ничего плохого…
…а еще он боится бабочек.
Нет, это не тот страх, который заставляет цепенеть, сбивает дыхание и разум. Отнюдь. Это скорее брезгливость. Ему неприятен сам вид их. Он признался, что толстые волосатые тельца заставляют содрогаться, а разукрашенные крыльца вызывают приступы тошноты.
Он?
Или…
Катарина разулась.
Надо успокоиться.
Душ. И свежее белье. Расческа, которую пришлось искать, хотя Катарина совершенно точно помнила, где ее оставила… и укол страха: а ведь замки в квартире плохонькие. Их вскрыть легко, особенно человеку, которого обучали в том числе и вскрывать замки.
…и проводить обыск.
Он бы не допустил подобной небрежности. А расческа в конце концов отыскалась на полу, за раковиной. Закатилась, стало быть.
Катарина долго расчесывалась, непозволительно долго, а когда все-таки покинул ванну, то решение было принято. По-хорошему, стоило бы поставить в известность князя, но… слишком уж личным все стало.
Одеться.
И голова еще мокрая, этак простыть недолго. Но простуда не пугает.
Спуститься.
Вечереет. Сумерки лиловые, нарядные. Цветами да по белому снегу, скрывая, что не белый он уже. Ее машина выглядит уставшей. И Катарина, проведя ладонью по длинному капоту, обещает, что скоро, совсем уж скоро, они отдохнут.
Заслужили.
Дорога. Дом знакомый. И вновь сомнения. Что она скажет?
…консьерж провожает ее взглядом. Они не то, чтобы не знакомы, когда-то Хелег подвел Катарину к этому человеку, и тот кивнул, мол, запомнил. Стало быть, у нее еще не отняли право находиться здесь.
В доме иначе.
Она затруднилась бы сказать, чем этот дом отличается от того, в котором получила квартиру сама Катарина. Просторней? Лестницы шире? Окна больше?
Чище?
И пахнет иначе, как-то легко, празднично, как в лавке с конфетами.
Второй этаж. И по коридору прямо, до последней двери.
…а если его нет дома?
И все-таки… ключа ей не оставили. Она не просила, почему-то эта просьба казалась ей почти неприличною. И теперь…
Она постучала.
И сосчитала до пяти. Если бы Хелега не было дома, ей бы сказали внизу. А значит надо подождать.
Он может быть в душе или…
Дверь открылась.
— Ты? — удивленным Хелег не выглядел. И вопросов задавать не стал, но посторонился, пропуская Катарину. — Заходи.
Она прошла. Только оказавшись внутри вновь подумала, что идея была не лучшей. Если он захочет убить…
…если захочет, то убьет. Не важно, здесь ли, в другом месте. У Хелега сила. И умения. И таким как он не задают вопросов… и наверное, дядя Петер был прав в своей оценке.
— Чем обязан?
Хелег кого-то ждал.
Белая рубашка. Брюки со стрелками. Волосы влажные после душа, зачесаны на привычный пробор. И вообще он весь целиком настолько хорошо знаком Катарине, что собственные недавние подозрения кажутся смешными.
Разве…
…стол накрыт на двоих.
Бутылка вина в ведерке со льдом. И смешно, и горько — для Катарины он так не старался. А может, потому что нужды не было? Их связь была легкой и очевидной, пожалуй, с первой их встречи. Что может быть банальней? Любовь? Никакой любви. А значит, и вина с розами, что тихо чахли в стеклянной вазе.
— Я не помешала?
— Помешала, — Хелег никогда не давал себе труда быть тактичным, полагая такт, да и вовсе излишнюю вежливость обыкновенной потерей времени.
— Я ненадолго. Мне нужно кое-что понять… прояснить.
Приподнятая бровь.
Удивление.
— Почему вы с Нольгри так не любите друг друга?
— А почему тебя это стало интересовать?
— Дело.
Он кивнул коротко. То, что касалось дел, всегда было серьезным, и уточнил:
— Меня подозреваешь? Или его?
— Обоих.
— Возможен третий?
— Да, но… маловероятен. По характеру наш… объект, — ей почему-то не хотелось употреблять кличку, данную безумцу, — жаждет контроля. Для него все это игра. А какой интерес в игре, если ты не видишь, что происходит? Не участвуешь? Нет, он должен быть рядом…
Хелег провел ладонью по волосам.
Волнуется?
В этом минус близости. Ты можешь изучить кого-то, но и тебя исследуют. И теперь Катарина подмечала те мелкие признаки, которые рассказывали о Хелеге если не все, то многое.
Морщинки в уголках глаз.
Щурится.
Трогает переносицу.
Раздумывает, что бы сказать такого… если он убивал, то солжет. Впрочем, даже если не убивал, все одно солжет.
— Я не стану оправдываться.
Предупреждение.
И гнев.
Гнев скрыт, но Хелега выдает прищур и еще крылья носа, которые чуть побелели признаком сильных эмоций. А ведь Катарина, если разобраться, никогда не видела, чтобы он потерял самообладание.
— Я и не жду оправданий. Я лишь спрашиваю, почему ты не любишь Нольгри? Или это секретная информация?
Спасительный ярлык.
Ему ведь легко сослаться на секретность и государственную тайну. Что Катарине останется? Спрашивать Нольгри? Безумная затея.
— Садись, — Хелег указал на кресло.
Он подпер двумя пальцами подбородок. Повернулся спиной. Скрывает выражение лица? Он ведь не глуп, понимает, что Катарина его прочтет.
— Мне не следовало с тобой связываться.
Здесь она согласилась. Их роман был… скучным?
Пресным?
Бессмысленным?
— Тогда почему?
Ей ведь действительно интересно. Он мог бы выбрать любую, и эта теоретическая любая была бы счастлива.
— Показалось, что ты будешь интересна. И возможно, мы создадим семью. Нам сложно создать семью. Приходится проверять… кандидатуры, — Хелег щелкнул пальцами. — Иногда случаются… огорчения. Мой друг нашел невесту.
Друг?
У него есть друзья?
Если так, то Катарина впервые о них слышит. И почему она раньше не задумывалась о том, что странно для человека взрослого, вовсе не иметь друзей. Или потому, что сама такая?
— Он встретил девушку. Неподходящая биография. Сомнительные связи. Ему рекомендовали оставить ее. Он отказался.
— Его убили?
— Что? Нет. Нас слишком мало, чтобы нерационально использовать дар. Отправили на Калмырскую пустошь, курировать исправительные зоны. Неприятная работа. Быстрое выгорание. Ему не позволят вернуться.
Он поморщился и щелчком сбил невидимую пылинку с рукава.
— В последнем письме он сказал, что его жена ушла, сбежала с каким-то то ли торговцем, то ли актером… он подал на развод.
— Ты не хотел повторения?
— Да. Очевидно, что любовь, как эмоция… как все эмоции априори деструктивна. Я рассматривал тебя, как возможный вариант.
Быть вариантом неприятно, как и смотреть на человека, к которому Катарина, казалось, испытывала какие-то чувства. Деструктивные, похоже. Лучше уж квартиру разглядывать, хотя та знакома.
Ничего не изменилось.
Темно-зеленые бутылочного оттенка обои.
В левом углу чуть отошли, и странно, что Хелег со своей педантичностью не исправил еще этот недостаток. Зеркало на стене. Рама простая, деревянная. Здесь вообще все довольно просто, ни позолоты, ни лепнины, ни иных излишеств.
Квадратная комната с огромным окном.
Гардины.
Буфет.
Накрахмаленные салфетки.
Стол.
И свечи даже.
— Ты молода. С даром, пусть и в латентной форме. Но шанс, что и дети будут одарены, существенно возрастает. Ты работаешь в милиции, следовательно прошла минимальную проверку. У тебя приятная внешность.
— Спасибо, — кажется, ее благодарность прозвучала весьма саркастически, но Хелег кивнул.
— Однако позже я осознал, что этого недостаточно.
— И чего же мне не хватило? Просто чтобы понять, в чем работать над собой?
Катарина все же присела. Кресла не новые, с протертою обивкой и занозистыми подлокотниками. Даже странно, почему Хелег при всей любви его к порядку, не заменил их.
— Ты излишне прямолинейна. Упряма. Плохо поддаешься прямому воздействию, а косвенное склонна игнорировать.
— Это плохо?
— У меня вряд ли получилось бы изменить тебя должным образом.
Дорогое признание.
И от него мутит, потому что Катарина не представляла, что ее собирались менять. Должным образом. Ей ведь казалось, что Хелега все устраивает.
— Я намекал тебе, — он коснулся лепестков розы, темно-алой, в черноту. — Предлагал перевестись на менее беспокойную работу.
— В секретариат?
— Именно. Или в архив. Но ты отказалась. Ты самолюбива. Самоуверенна.
— Зачем мне…
— В архив? Затем, что моя супруга не должна вызывать подозрений.
— В чем?
Катарина окончательно потеряла нить разговора.
— Ни в чем, — Хелег тоже присел и бросил взгляд на часы. Поморщился. Его гостья опаздывает? Он не любит опозданий, как и иных неточностей. — Ты же работала в сугубо мужском коллективе. И логично предположить, что рано или поздно пошли бы слухи… определенной направленности. Кроме того ты слишком много внимания уделяешь своей работе.
— А не должна?
Безумная беседа. Она ведь не о том спросить пришла. Отношения? Были и прошли. И теперь даже странно вспоминать о них, будто бы те несколько лет совместной жизни были не ее.
— Мне нужна жена, которая прежде всего будет заниматься домом, детьми…
— И тобой?
— Именно, — ни тени улыбки. — Опять же сомнительная личность твоего наставника…
— Меня не одобрили?
— Тебя проверял Нольгри, — Хелег сидел прямо. Длинные ноги. Длинные руки. Длинная прямая спина, к которой словно доску прикрутили. — Мы никогда не приятельствовали. Это опасно, заводить чересчур близкие связи. После мне сказали, что Нольгри сам вызвался провести проверку… я отказался. Я уже понял, что ты не та женщина, брак с которой будет легким. А сложностей мне и на работе хватает.
Вот так.
Правда и ничего кроме правды.
— Не понимаю.
— Я тоже. Проверка — это отвлечение материальных и человеческих ресурсов. Запросы. Беседы со свидетелями. Он не поленился съездить к твоей тетушке. Та охарактеризовала тебя не лучшим образом.
— Почему я не удивлена?
— Катарина, — Хельги вновь вытащил часы и нахмурился сильней. — Послушай, пожалуйста. Возможно, наши отношения не лучшее, что случалось в твоей жизни, но я не враг тебе. И поэтому прими совет. Уезжай.
— Куда?
— Туда. Пока можешь. Попроси своего князя…
— Он не мой…
— Не важно. Он весьма склонен к необдуманным поступкам. Поможет. Уезжай… даже если ты раскроешь это дело и останешься жива, то… мой друг писал, что там очень холодно, а световой день короткий. Многие сходят с ума не от холода, он терпим, а именно от темноты. Солнце, когда показывается, светло-серое, и небо такое же… без света людям сложно.
— Ты намекаешь…
— По-моему, я прямо сказал. Тебя закроют. Поэтому беги.
И он не шутил.
Дышать вдруг стало тяжело.
Закроют? За что? Она не сделала ничего плохого… просто выполняла свою работу, просто… Хелег покачал головой:
— Не надейся объяснить. Все всё прекрасно и без объяснений понимают. И поверь, ни мне, ни остальным не хочется уродовать тебе жизнь. Но есть иные соображения…
— Какие?
— Твоя связь с этим нелюдем, — он загнул палец.
— Мы не…
— Любовники или нет, меня это больше не касается. Я говорю о связи эмоционального плана. О возможном влиянии, оказанном на тебя личностью сомнительного толка…
Его голос был сух, а тон спокоен, будто речь шла не о Катарине.
— Твои частые визиты туда… тебе позволили выглянуть, ты и забылась. И как знать, что ты там увидела или услышала… твоя личность довольно одиозна. А твое желание искать убийцу среди нас… думаю, ты права, это Нольгри…
— Я не говорила…
— Ты пришла спрашивать о нем, — Хелег постучал по стеклу пальцем. — И вряд ли из банального любопытства. Бытовое тебе несвойственно. Следовательно, речь о деле… и если окажется, что ты права, это будет… неприятно.
Вот как?
Всего-навсего неприятно?
— В нашем Отделе скандалы недопустимы. Ты, надеюсь, это понимаешь?
В этом дело, а не в князе и королевстве Познаньском, которое существовало до Катарины и будет себе жить после. Не в политике и границе, но именно в их растреклятом Отделе.
Катарина сглотнула.
Хелег?
Нольгри?
Не важно. Главное, что ей не позволят вынести эту историю за пределы серого здания на Большетроецкой. Нет, если окажется, что Катарина права… его остановят.
У них свои методы имеются.
Но проклятый полуостров? Отнюдь. Ей не позволено будет остаться в живых. И Катарина взялась рукой за горло, чувствуя, каким тугим, неподатливым становится воздух.
Дышать.
Успокоиться.
И главное, не показывать слабости… она не имеет на эту слабость права.
— Вижу, ты осознала, — Хелег поднялся. — Что же до твоего вопроса, то ты права. Он мне неприятен и прежде всего методами воздействия. Ему нравится ломать людей. И пусть наша работа иногда вынуждает идти на крайние меры, но получать от этого удовольствие? Из его подследственных редко кто доживает до суда… и к слову, он несколько лет прожил на той стороне.
— Как и ты?
Хелег не стал отрицать.
…он принес ей цветы.
Скромный букет хризантем, завернутый в обыкновенную газету. Газета в образ стеснительного, но еще способного полюбить, дознавателя вписывалась неплохо.
Как и внезапная робость.
А она букет приняла.
Всхлипнула от показного восторга. И глаза полыхнули ярко, счастливо… глупая девочка. Она видит себя охотником? Пускай.
— О чем вы думаете? — она вцепилась в его руку, повисла самым бесстыдным образом, забывая, что еще недавно играла скромницу.
…ее смерть будет на совести того, другого, если, конечно, у него имеется совесть. С этим делом в конторе было сложно. Совесть здорово мешала выживать, не говоря уже о карьере.
— О том, что выгляжу глупо, — он кривовато усмехнулся, надеясь, что выглядит в должной мере смущенным.
И жалким.
Ему всегда было не понятно, почему многие женщины проникались симпатией к особам, которые у нормальных людей вызывали лишь недоумение и брезгливость.
— Что вы! Конечно, нет… — она спрятала лицо в букете хризантем. — Мне никогда прежде не дарили цветов… и вы такой… с вами так спокойно…
Томный вздох.
И от нее пахнет потом. Этот запах пробивается через тяжелый аромат духов, дешевых, именно таких, какие бы приобрела девица ее возраста и материального положения.
— Вы такой надежный… — она прижалась всем телом. — Я уверена, что с вами мне ничего не угрожает!
Грубо.
Неумело. И странно даже, что он едва не попался на уловку этой девицы.
— А что вам угрожает? — спросил он, поскольку ждали именно этого вопроса.
— Как же… все только и говорят, что про этого убийцу! — круглые глаза.
Ее наигранный ужас смешон.
— И что говорят? — он позволяет себе лишь улыбку.
Снисходительную.
Он ведь старше и умней, он может позволить себе снисходительность. Вот только глаза его спутницы нехорошо так сверкают. Ей не по нраву? Перетерпит.
— Говорят, — она прикусывает губку, раздумывая, что бы такого сочинить. — Говорят, что он ходит по домам и разглядывает девушек…
— Вот так просто ходит и разглядывает?
— Он всех видит, а его не видит никто! И он выбирает себе жертву… слышала, что ту девушку на кладбище долго-долго мучили. А потом убили. И он ее порезал на куски. И куски разбросал вокруг дерева. А голову насадил на ограду…
Забавно.
Стараться.
Пытаться передать страсть… и в итоге что увидели? Куски плоти? Голова на ограде? Пошлость неимоверная.
— А другую закопал живьем и слушал, как она скребется…
…а вот это может быть любопытным… живьем… пробуждение. Теснота. Темнота. Осознание… и ярость… попытка выбраться… да, определенно, это может быть интересным.
Он взглянул на спутницу по-новому.
— Не волнуйся, его скоро поймают, — пообещал он.
— Да?
— Конечно… ты любишь мороженое? Здесь недалеко…
Само собой, она любила мороженое. Она любила бы и раков с пивом, если бы он их предложил. И остаток вечера прошел пусто. Она ела. Облизывала ложечку. Щебетала.
Он раздумывал над тем, как станет ее убивать.
Себастьян выехал с утра.
В свете последних событий его присутствие было не столь уж необходимо, но он привык доводить дело до конца. Ко всему не оставляло ощущение близкой опасности.
Его не встречали.
Лес.
Дорога.
Давешний мост и пограничник, проверявший Себастьяновы бумаги долго, придирчиво. В глазах его читалось явственное желание пригласить познаньского князя на прогулку до ближайшего оврага, и отнюдь не за целебными мухоморами, которые в этом году буяли со страшною силой.
Но, к чести парня, с чувством классовой ненависти он справился.
И возвращая документы, даже буркнул что-то такое, надо полагать, пожелание доброго дня.
Конь пошел ровным галопом.
Солнышко светило и даже припекало, вот только город по-прежнему был сер. Он появился этакою каменною бляхой на зелени полей. И зыбкое марево, повисшее над ним, гляделось естественно. Впрочем, оттого оно не становилось менее неприятным.
— Этак я и почесуху заработаю, — пожаловался Себастьян коню, поскребши плечо. — Нет, как закончится все, то в отпуск… отпуск они мне давненько задолжали, лет этак за пять. И к матушке, на воды… воды исцеляют. Там женюсь. Дети опять же… и пойдет тихая благодатная жизнь.
Жеребец тоненько заржал.
Да, пожалуй, про благодатную и тихую жизнь Себастьян поспешил.
Он придержал коня и спешился. Пошел по знакомой улочке вдоль кладбища, выглядывая человека, которому давненько полагалось тут быть. И не обманулся.
— Доброго утра, — Себастьян дружелюбно улыбнулся, и несчастный вздрогнул. — Что ж, друг мой милый, надеюсь, у тебя будет чем меня порадовать?
— Так… это… вы…
— Это я, — Себастьян не стал отрицать очевидного. — Или тебе крылья предъявить?
Хвост щелкнул по вороному боку, и жеребец, этакою вольностью оскорбленный, изогнулся в тщетной попытке ухватить хвост зубами.
Вот же скотина.
Кишма глядел на хлыщика, который ныне при свете дня вовсе не гляделся жутким. Хвост? Подумаешь… вона, приезжал давече циркус, так там баба, сказывали, о трех сиськах была. От это диво, а что хвост…
Ишь, выперился.
Глаз черный, недобрый, так и тянет фигу скрутить и под нос сунуть, а лучше не фигу, но перышко стальное, которое в кармане лежит-леживает, ждет своего часу.
…переулочек тихий.
…народец тут приличный, воспитанный по понятиям, в чужое дело не сунутся… снять пиджачишко и сапоги щегольские хромовые, и иного, чего сыщется — а сыскалось бы, чуял Кишма, немало. Тело ж в речушку. Она-то льдом прихватится, прикроет людское непотребство до весны, по весне ж паводком ниже снесет…
…он вовсе слыхивал, что иных тел и не находили.
— Не дури, — сказал хлыщик и осклабился.
А зубы-то… нет, не зубищи, только клычцы вон торчат.
Не так прост он, да и Кишма, сколько б ни храбрился, но не мокрушник он. Брезгливым уродился чересчур. И вообще, может статься, что это не человек даже, а демон, человеческую шкуру примеривший. И тогда ему перо, что щекотка, а там… там он сам способный придумать для Кишме без дражайшего кодексу, по которому за покушение на смертоубийство алтарь светит.
Кишма вздохнул, смиряясь с тяжкою судьбой.
И заговорил.
Узнал он не так, чтобы много, но…
…двумя часами позже Себастьян спешился у знакомого уж здания местной управы. Огляделся и, поняв, что коновязи вблизи не видать, испытал некоторое огорчение. Впрочем, повод он забросил на ветку разлапистого вяза и погрозив пальцем хитрой скотине, велел:
— Стой смирно.
Жеребец лишь зубищами клацнул.
Смирения в нем отродясь не бывало.
Себастьян поднялся, толкнул тугую дверь, поморщился — в лицо пахнуло тяжелым духом тесного помещения, в котором собралось много людей.
— Доброго утра, — он приподнял шляпу, приветствуя дежурного. Тот гостю явно не обрадовался, аж к кобуре потянулся, но после вспомнил, видать, о дружбе народов, неприкосновенности гостя и высочайшей резолюции, и руку убрал.
— Доброго, — не слишком-то дружелюбно произнес он.
— Катарина прибыла?
Сказал и сообразил, до чего фамильярно сие прозвучало. С другой стороны фамилия старшего следователя успела позабыться, так что выбор был невелик.
— Н-нет.
— Почему?
— Опаздывать для нее несвойственно, — это произнес средних лет мужчина, который аккурат спустился по лестнице. В одной руке он нес пальто, в другой — шляпу. Под мышкой мужчина зажимал кожаный портфель внушительного вида, да и собственное его обличье, а паче того манера держаться, выдавали в нем начальство средней руки. — Но последние дни были напряженными. Надеюсь, вы извините. Мы кого-нибудь отправим…
— Не стоит, я сам, если объясните, как добраться.
Серый дом.
Скучный.
Стоит напротив другого, столь же серого, смотрятся друг другу в окна, и в этом есть что-то донельзя личное. Будто подглядывают.
В подъезде воняет.
Узкие лестницы. Пролеты, на которых едва-едва развернуться. Дверь заперта. И Себастьян стучит, чувствуя себя преглупо.
А если ее нет дома?
Если случилось что-то…
…и как ему быть? Дверь вышибать? Возвращаться в управление и просить, чтобы кто-то, облеченный властью, велел эту дверь вышибить? И предчувствие было гадостным.
Вспомнились снимки из дела.
И та девушка на кладбище… и…
Дверь открылась.
— Утро, — Себастьян широко улыбнулся. — Доброе?
— Сомневаюсь.
Она потерла глаза.
Катарина выглядела… а примерно, как любой человек выглядел с похмелья. Изрядно помятая, со всклоченными волосами, которые с одной стороны стояли дыбом, а с другой будто прилипли к голове.
— Я… проспала, — констатировала она очевидное. — Извините, я…
— Напилась? — вежливо предположил Себастьян, протискиваясь в узкую щель двери. И Катарина отступила.
Обняла себя.
А может, запахнула полы халата. Кивнула. И запустив руку в волосы, пробормотала:
— Напилась…
— Был повод?
— Как сказать…
— Прямо, — Себастьян огляделся. Надо же, ему комнаты, которые он снимал у вдовы Гжижмовской, казались весьма скромными, но эта квартирка… пожалуй, ею и бедный студент побрезговал бы.
Или нет?
Студентом Себастьяну бывать не приходилось. А о бедности, как он подозревал, у него было весьма специфическое представление.
Прихожая была тесной, а массивный шкаф темно-зеленого колеру делал ее еще теснее. И потому как-то так получилось, что Себастьян оказался в слишком уж близко к Катарине. Верно, ощутив неловкость, она икнула. И зажала рот ладонью.
— И-извините, — запах перегара был крепким. — Я… если не в-возражаете, в душ.
Она подумала и добавила.
— Если возражаете, то я все равно в душ. А вы… идите куда-нибудь…
Долгих прогулок квартирка не предполагала. Себастьян заглянул в комнату, убедившись, что та чуть просторней прихожей. Кровать у окна. Столик. Пара стульев. Старый ковер на стене. И дорожка с зеленым бордюром на полу.
Кухонька и вовсе крохотная.
Себастьяна не оставляло ощущение, что стены ее того и гляди сомкнуться. Он потряс головой, избавляясь от наваждения.
Плита.
Медный чайник. Чашки и заварка — крупный черный лист завитками. С чаем он как-нибудь да управится. Катарина появилась на удивление быстро. Влажные волосы. Бледное лицо. И круги под глазами.
Пахло от нее чем-то цветочным, мягким. И запах этот не вязался ни с плотной шерстяною юбкой, ни с сероватой блузой, поверх которой Катарина набросила длинный жилет.
— Прошу меня простить, — она сцепила руки на груди, будто защищаясь. — Мне жаль, что…
Она вздохнула.
Ее мокрые волосы вились. И это было, пожалуй, очаровательно. В последнее время Себастьяну категорически не хватало очарования в жизни.
— Повод-то веским был? — он плеснул кипятка в кружки, которых здесь, что характерно, было лишь две. Как и тарелки.
Вилки.
Вот только больше присутствия этого второго в квартире не ощущалось.
— Не знаю, — Катарина села напротив окна. Над ней, в столпе солнечного света, плясали пылинки. А само лицо стало мягче.
Беззащитней.
— Веским, полагаю, — Себастьян подал чай. — Извини, больше я ничего не нашел. Черствый хлеб не в счет…
Она рассеянно кивнула.
А потом призналась:
— Сейчас я почти не бываю дома и… и это больше не имеет значения.
— Кого-то убили?
— Меня, — она размешивала чай, глядя в темные глубины его. — Убьют. Скорее всего. Потом, позже, когда все закончится… это вдруг перестало быть просто делом о безумце.
— Если позволишь, — Себастьян чай понюхал — пахло от него пыльным сеном, что не добавляло аппетита, — то это никогда не было просто делом о безумце…
Князь вытащил из кармана длинную булавку, которую с легкостью вогнал в столешницу. Встряхнул рукой. Подул на пальцы.
Спину вдруг закололо, но вскоре неприятное ощущение развеялось.
— Теперь можно и поговорить, — сказал он, отодвигая кружку с чаем.
О чем?
О том, что вчера Катарине вдруг показалось, что весь этот треклятый мир на нее ополчился? Что она в этом мире лишняя? И что, может быть, стоило прислушаться к тетушке? Что еще не поздно отступить? Или поздно?
Или не об этом, а о выходке безобразной… напиться… в Управлении пили все, хотя и по-разному. Кто-то страдал запоями, раз в пару месяцев уходя на больничный. И все знали, кто и чем страдает. Кто-то пил ежедневно, понемногу, начиная утро с полглотка настойки и заканчивая заслуженной чекушкой. Кто-то пока держался, ограничиваясь ежевечерним пивом…
Она презирала их.
Теперь-то в этом можно признаться, хотя бы перед собой. Казалось, что она, Катарина, стоит несоизмеримо выше уже потому, что не употребляет. Даже шампанское на праздники пьет осторожно… а тут вчера… откуда вообще взялась эта идея? Или виновата стопка, поднесенная Хелегом?
— На, выпей, легче станет.
Коньяк опалил горло, а потом стало тепло… настолько тепло и хорошо, что сама мысль о расставании с этой теплотой казалась кощунством.
И был магазин.
Чекушка.
Кухня…
Катарину замутило. А еще минуту назад ей казалось, что сильней она опозориться не может. Оказывается, ей есть куда стремиться.
— Я… извините…
Рвало желчью. А когда она вернулась, князь протянул кружку холодной воды.
— Выпей. Легче станет.
Вода была холодной и, как ни странно, ей действительно полегчало.
— Извините, — Катарина присела.
— Мы, кажется, перешли на «ты», — князь тронул булавку, и темный камень на навершии ее блеснул. — Что вчера произошло?
Молчать?
Она довольно молчала.
Соврать?
А смысл… помощь? Вряд ли он поможет. И она заговорила.
— Что ж, — князь тронул перстень на мизинце.
…и Катарина коснулась своего кольца. Демон отозвался, будто ждал ее. Страх? Ей нечего бояться с таким защитником… ей достаточно пожелать…
…Хелег?
…Нольгри?
Эти двое — пыль на ее ладонях. Всего-то согласие, и они забудут о Катарине… или, что гораздо лучше, умрут… смерть все спишет. Не будет никаких официальных заключений.
Бумаг.
Убийства просто прекратятся. Следствие зайдет в тупик. Князь отправится к себе, а Катарина… у нее ведь огромные возможности, почти бескрайние…
— Полагаю, в этом есть зерно здравого смысла.
Вежливый.
И что теперь? Катарина сама понимает про здравый смысл и еще, что совет, Хелегом данный, разумен. Попросить помощи? Скрыться? Спрятаться там, по ту сторону границы? И надо бы, ведь не к демону же в самом деле обращаться?
…демон надежней, а этому хвостатому верить…
— Тебе стоит уехать, — князь постукивал пальцем по столу, и глухой звук этот раздражал.
Куда?
— Это разумно… это весьма разумно, — он огладил белоснежный манжет и продолжил. — Уехать-то как раз и несложно. А вот остаться…
Катарина вздохнула.
И это она понимала прекрасно.
Здесь у нее работа.
Должность.
Квартира.
Какие-никакие перспективы… то есть, еще вчера они были, а сегодня и думать об этих перспективах глупо. Главное, что там, за границей, она никто. Ни сбережений.
Ни знакомств.
Ничего.
— И дело даже не в том, что устроиться у нас тебе будет непросто, — князь поднялся. На кухне сразу стало тесно, а у Катарины появилось неприятное ощущение, что он нависает. — Ты отличаешься, хотя и не так уж радикально, но…
…она будет искать работу. И в конце концов, найдет. Только какую? Горничной? Поломойки? В кухарки с ее талантами Катарину точно не возьмут.
— Главная проблема, что наши точно не захотят ввязываться в конфликт из-за тебя, — князь повернулся спиной. — Для разведки ты особого интереса не представляешь. А ввиду нынешнего… потепления внезапного твоя выдача — вопрос времени и только.
Значит, шансов нет.
И чекушка закончилась.
— Поэтому, — спокойно продолжил князь, — ты должна выйти за меня замуж.
— Что?
Вот такого Катарина точно не ожидала.
— Замуж, — он обернулся и одарил Катарину милою улыбкой. Вот только клыки ее несколько портили. — Это изменит расклад.
Замуж?
Она не собирается… не собиралась… еще недавно не собиралась, поскольку… точнее, собиралась за Хелега, но ему характером не вышла. Князю, получается, подходит? Или это шутка?
— Смотри, — он набрал воды и протянул Катарине. А и вправду в горле пересохло. — Я не буду врать, что влюблен безмерно… то есть, тебе не буду, а остальным придется, иначе не поймут.
Катарина осушила кружку залпом.
А все-таки, может, лучше демон?
— …но полагаю, что мы с тобой вполне уживемся. И при небольших усилиях будем даже счастливы. А если нет, то развод — дело несложное. Только придется обождать лет этак пять, пока все забудется…
Он говорил спокойно, равнодушно даже.
Замуж…
Это безумие.
— Главное, что, согласившись, ты станешь не просто познаньской подданной, но княгиней… должен же от титула хоть какой-то толк быть?
— Ты спрашиваешь?
— Я утверждаю, — он все-таки присел, хотя кухонька оказалась слишком мала, чтобы князь вытянул ноги. Хвост его дернулся, едва не сшиб со столешницы грязную тарелку. — Одно дело выдать беглую девицу неопределенного статуса, и другое — княгиню Вевельскую… да и очевидно, что я буду отстаивать интересы своей супруги…
Кому очевидно?
И все равно, идея выглядела слегка бредовой… нет, не слегка. Совершенно бредовой…
— Не думаю, что Его высочество откажет мне в маленькой просьбе. И тут уже вашему Особому отделу придется отступить. Думаю, они придут к тем же выводам, что и я.
— Это каким же?
— Цель не стоит затраченных на нее средств, — князь сцепил пальцы. — Вижу, не убедил.
— Нет, отчего же… просто… это все несколько неожиданно и… странно, — призналась Катарина.
…и перстень с демоном тронула. Он отозвался на прикосновение, обдал мягким жаром, чувством запретной близости… обещанием, что, если Катарина согласится — а ей стоит согласиться — то все это станет неважно. Разве люди способны противостоять демону?
— Сомнения нормальны. Но время у нас еще имеется, хотя не так уж много, — князь потрогал свое колечко. — Нам придется сыграть спектакль… о высокой любви.
— Вы меня не любите.
— Как и ты меня, — согласился он и голову на бок склонил. — Но ты не того склада характера, чтобы искать пылких чувств…
Почему-то было обидно.
Очень.
Будто Катарине вот так взяли и отказали в чем-то исконно женском. Хотя дядя Петер сказал бы, что ей сделали комплимент.
— Смотри, я молод. Состоятелен. Именит… более того, вполне возможно, что титул станет наследуемым… позже, когда скандал отгремит. Чин… воеводой меня точно не оставят. Это будет чересчур… скорее всего сошлют куда-нибудь в тихое место, дослуживать. А как выйдет срок контракта, то и попросят. В полиции люди с сомнительной биографией ни к чему.
Катарина слушала.
И надо бы отказать… нет, он и вправду симпатичный. И даже интересный. И… и он слишком многое потеряет, связавшись с ней.
— Но это не беда. Я сам устал. Захочешь, устроимся в Познаньске, будем вести светскую жизнь… у нас любят больных, ущербных и влюбленных, поэтому, полагаю, во многих домах будут рады принять. Если, конечно, тебе захочется поиграть в светскую даму…
Катарина фыркнула, живо вдруг представив себя в роскошном наряде, в мехах и драгоценностях. И шляпку, конечно. Волосы башней, а сверху шляпка. Митенки кружевные. Зонтик с резною ручкой, вроде того, что она в лавке видела.
И разговоры о погоде.
Длинные подробные…
— А нет, то откроем свое агентство.
— Какое?
Она почти сдалась. Да и как было устоять-то?
— Детективное. Тебе нравится твоя работа? Мне тоже нравилось быть актором. Вот и откроем. Займемся расследованиями в частном, так сказать, порядке… мне о том матушка писала. У них там сие дело обычное, а у нас вот… кстати, если наследника родишь, то я против не будут.
— Стой! — взмолилась Катарина.
— Если не родишь, то оно, конечно, хуже, но у меня пока племянница имеется… дитя света… правда, слегка клыкастое, но девочке клыки в жизни пригодятся…
— Погоди… пожалуйста… я… просто не знаю… и не думаю, что все будет так легко…
— Конечно, не будет, — князь погладил навершие булавки. — Более того, я тебе скажу, что местами все будет сложно и очень. Характер у меня тяжелый. Отвратительный даже. Любовниц бывших множество, причем не со всеми мы расстались миром… и каждой захочется плюнуть тебе в душу. Да и снобизм наш никто не отменял… девица из Хольма. Выскочка. Так станут о тебе думать и говорить не постесняются. Я же — несчастный безумец, которого ты окрутила. Вероятнее всего, зельем приворотным… и меня попытаются спасти. Или развести… в общем, много чего ждет.
И теперь он был серьезен.
Почему-то именно эта тирада убедила Катарину.
…Познаньск.
…королевство, в котором свои законы… и ладно, законы. Их в конце концов, выучить можно, но есть же иные, обычаи неписанные. С ними сложней. И где бы она ни оказалась, Катарина будет выделяться.
— Возможно… маловероятно, конечно, — князев хвост лег на его колено, — я влюблюсь. Вот встречу какую-нибудь распрекрасную особу, юную и чистую духом, как о том пишут, и влюблюсь безоглядно. Тогда нам придется разводиться. И тебе придется еще сложней. Разведенная женщина — это почти падшая… от матушки моей в свое время все подруги отвернулись. Но тебе беспокоиться не следует, вряд ли у тебя они вообще появятся…
— Ты меня пугаешь или уговариваешь?
— Предупреждаю, — он одарил Катарину широкой улыбкой. — Мне кажется, запугать тебя не так-то просто…
— Я, — она сглотнула и протянула руку к булавке. — Я согласна…
Быть может, рассказывай он о том, сколь чудесная жизнь ждала бы ее в королевстве, Катарина бы не осмелилась.
Не поверила.
…ее ведь учили не верить добрым сказкам.
…думать.
…и она старалась, думала, но по всему выходило, что предложение князя при всем своем безумии вполне здраво.
…только…
— Не волнуйся, — князь накрыл ладонь Катарины своей. — Мы все сделаем быстро. Поверь мне.
Она кивнула.
Верит.
Да и что ей еще остается?