Глава 28. В которой плетутся коварные замыслы и вершатся тихие дела

…никак не могу понять, лучшие годы моей жизни уже закончились или еще не начались?

Застольное размышлительное.

В этот день ничего больше не случилось.

И на следующий… и через день… будто тому, кто затеял эту игру, она вдруг наскучила.

День.

И поездка по местам, где находили тела. Серость. Стылость. Пустота. И ничего, что напомнило бы о трагедии.

День.

И дом, где жил Кричковец. Соседи его, которые говорили неохотно, явно подозревая Себастьяна, что интересна ему отнюдь не судьба последнего, а некие их собственные, мелкие тайны.

…не замечали.

…тихий вежливый. Всегда здоровался. Помогал по дому. Девушки вот найти не умел, его уж собирались сватать, потому как у каждой второй в доме имелась юная родственница, чью жизнь требовалось устроить.

…и какое счастье, что…

Клены отгорают.

Здесь краски меркнут быстро, будто осень вытягивает из земли последние силы. Облака паутиной. Солнце мухой тусклою в ней запуталось. И свет от него исходит белесый, размытый. От него начинает болеть голова, и Себастьяну хочется одного — вернуться в гостиницу и залезть в кровать.

Но нет.

Нельзя.

Театр. Представление. Тяжеловесное порхание балерин, которые силятся изобразить высокие чувства, но то ли имеют о них слабое представление, то ли и на их сказывается местная осень, однако чувства в исполнении выходят натужными.

История — преглупой.

А полудрема в ложе, которую Себастьяну любезно выписали, аки высокому гостю, видится спасением. Рядом дремлет старший следователь, тоже, выходит, к чувствам равнодушная.

Удивительная женщина.

Нет, это не любовь. Симпатия? Пожалуй, этого достаточно. А еще понимания. С пониманием у них все в порядке. И кажется, в целом перспективы даже неплохи…

…день.

И поездка куда-то вглубь страны. Два часа наедине. Рокот мотора. Остановка на берегу речушки. Дождь и странная щемящая пустота в груди.

— Этот город, куда мы едем, — Катарина куталась в плащ, — очень старый… древний даже. Он существовал еще до развала… раньше здесь были шахты, потом уже завод построили завод. Производство… все теперь так или иначе с этим заводом связано. При нем детский дом… туда стоит заглянуть, потому что… не знаю, чувство такое.

— Заглянем.

Она кивнула.

И в машину не вернулась. Стояла. Смотрела в серую воду, подернутую рябью. Надеялась найти ответы? Себастьян тоже от ответов не отказался бы.

— Все сходится, верно? — на волосах ее блестели капли дождя. И появилось желание смахнуть их. А еще набросить на вихрастую макушку ее капюшон. Что за манера, по дождю без шапки гулять?

Он, конечно, и сам таков, но… он — другое дело.

Он закаленный и вообще…

— Они оба работают давно. Успели обзавестись нужными связями. Бывали у вас…

Катарина смахнула воду с лица.

Это не слезы.

Такие, как она плачут редко.

— В их власти получить личное дело любого… найти учеников… плюс профессиональные навыки… Они умеют убеждать людей… капля воздействия в нужном месте…

Хороший разговор.

Место глубоко романтичное. И река. И мостик горбатый в отдалении. Ивы, с которых еще не облетела листва… даже лебедь одинокий плавал в местной лужице, словно нарочно посажен настроение соответствующее создавать.

Авто успело выстыть. И Катарина, усевшись на водительское место, поежилась.

— Не простынь, — Себастьян стянул пальто.

— А ты?

— А я привычный… мне сопливая невеста не нужна.

Катарина фыркнула, но от пальто благоразумно отказываться не стала.

— Знаешь, я все думаю о том, что будет, когда… скандал… и у меня здесь тетка… правда, Хелег сказал, что она от меня отказалась… бумагу обещал принести. Я не удивлена. Мы особо не ладили… но все равно… если ей достанется?

— Ищешь повод остаться?

— Похоже на то… это глупо, да?

«Призрак» тронулся мягко. Он плыл по грязной дороге, мягко обходя ямы и выбоины. А дождь усилился, и по окнам стекали целые потоки воды.

— Это нормально, — успокоил Себастьян. — Главное, не поддаваться…

…сперва из серо-дождливой мути выплыли огромные заводские трубы. Они поднимались до самого неба, втыкаясь в рыхлое подбрюшье облаков. И казалось, что завод присосался к ним черными ртами, и именно он высасывает из неба краски.

Плетет из них ограду.

И столпы ворот. И седоватые домишки, будто вылепленные из ваты, что виднелись где-то там, за заводом. «Призрак» крадется по разбитой дороге, пропуская груженую подводу. Во мгле дождя не различить ни возницу, ни масть коня.

Дорога свернула влево.

Вдоль ограды.

По мосту через грязного вида речушку. По полю, что чернело этакою неряшливой заплатой. И на краю его поднималось белесое, словно из костей сложенное, строение. Где-то далеко, распугивая воронье, звенел колокол. И звук этот казался Себастьяну премерзейшим.

Они остановились, не доехав самую малость — дорогу вовсе размыло, и Катарина сказала:

— Если застрянем, худо будет.

Грязь хлюпала под ногами. Она оказалась вовсе не черной, но рыжевато-бурой, глинистой, а значит, намертво приклеится к ботинкам. Зря он отказался от галош каучуковых.

Брюкам тоже достанется.

В грязи ковырялись дети. Они ходили, неспешные, обряженные в черные коротенькие куртейки, похожие на припозднившихся грачей. На гостей они не обратили внимания, в отличие от крупной женщины, дремавшей под старым вязом.

Она очнулась от дремы.

Медленно, словно нехотя, повернула голову, смерив Себастьяна цепким взглядом. И от взгляда этого не укрылся ни щеголоватый вид его, ни хвост.

— Нелюдь, — голос женщины был трубен и сказанное ею слышали не только воспитанники, но и, казалось, тощие вороны на крыше.

Круглое лицо ее скривилось, сделавшись еще более уродливым, нежели обычно. А обычно оно было пухло, заплывше и щедро усыпано бородавками. Щетка усиков над губой придавало ему вид неряшливый, а крупные золотые серьги, что поблескивали красными камнями, наглядно демонстрировали, что особа сия не просто так, но человек важный.

Солидный.

— Могу я увидеть мра Борнхильдер? — поинтересовалась Катарина. — Мы созванивались.

Женщина запыхтела.

Всхрюкнула.

И махнула в сторону белесого дома.

— Тамочки… увидите.

Она отвернулась, разом утративши всякий интерес к гостям.

В доме пахло компотом и еще кашей, кажется. Сытные эти запахи делали его хоть сколько уютным. Впрочем, здесь было чисто.

Себастьян отметил и детские рисунки, и половички из цветных лоскутков, и белые полотенца с вышитыми премудрыми изречениями. Наверху к запахам добавился характерный аромат черного дыма, который рождается из черного же угля.

Печь.

И паренек, сидящий на корточках возле печи. Корзина с углем, и рядом — с аккуратными поленцами, которые он запихивал в жерло печи. Окна огромные.

Сквозняк.

И очередной коридор.

Дверь. Кабинет. И вновь женщина. Она была крупной, но не сказать, чтобы толстой. Скорее уж кость ее была массивна, а характерное просторное одеяние монахини лишь подчеркивало эту массивность. Себастьяну местных монахинь встречать не доводилось, и потому нынешнюю он разглядывал, любопытства своего не скрывая.

Костлявое лицо.

Жесткие носогубные складки. Подбородок упрямый, выпяченный, будто она даже теперь, окруженная лишь бумагами, все одно воюет. Впрочем, с иными бумагами и повоевать не грех.

— Чем могу помочь? — а голос вот оказался мягким, ласковым даже.

На подбородке — родинка черная.

Нос с горбинкой.

А брови вот выщипала, слишком уж ровны и аккуратны. И выходит, что Серая сестра не чужда мирских забот.

— Мы с вами беседовали, — Катарина поклонилась.

И мра Борнхильдер коснулась сложенными ладонями лба.

— Боюсь, я все одно не понимаю, что именно вам нужно, — она поднялась, и оказалась на голову выше Себастьяна. К слову, взирала мра Борнхильдер на него с преочаровательнейшею кротостью, которая никак не увязывалась с огромною ее фигурой.

Никак отметились в роду не только люди.

— Личные дела предоставить не могу…

— А впечатления? — Катарина развернула кресло.

Кабинетик директора был невелик. Он с трудом вместил, что стол, что стул, что пару шкафов, которые распирало от бумаг.

— Впечатления… — она пожевала губами. — Впечатления, многоуважаемая, не то, на что стоит опираться в вашей работе.

А взгляд похолодел.

— Послушайте, — Катарина не собиралась уходить. Она сцепила руки на груди. И голову наклонила чуть вперед, будто собираясь боднуть упертую монахиню. — Я понимаю, что вы не настроены обсуждать… личные дела ваших выпускников. И это благородно…

Мра Борнхильдер хмыкнула.

О да, благородство — не та материя, которая была ей понятна.

— Речь идет не о вас, не о них, а о девушках… убитых девушках. Или других, что еще умрут из-за вашего упрямства…

— Или вашей некомпетентности?

— Моей? — Катарина шагнула. Ее не пугала эта женщина в сером наряде, перехваченном железным поясом. — Конечно… где мне равняться с вами… дознаватель. Или старший дознаватель?

Монахиня не удивилась.

Кивнула.

— Старший, — подтвердила она. — Но это было давно. Я удалилась от тех дел.

— А они от вас?

— Что вы хотите знать? — она вдруг разом растеряла былой напор. — У нас непростые дети. Сюда попадают далеко не сразу…

Она протарабанила пальцами по подоконнику и повернулась к Себастьяну.

— Давно я не видела никого с той стороны… шоколаду привезли?

— Нет, — он несколько растерялся.

— Экий вы, недогадливый, — упрекнула монахиня. — Шоколад, помнится, в Познаньске очень хорош был. Особенно вот трюфеля. Настоящие трюфеля, милочка, катают вручную. Обсыпают живым какао, а там уж и в золотую фольгу закручивают. У нас таких не достать…

— Я вам пришлю, — пообещал Себастьян, ручку целуя. Ручка была такова, что без особых усилий и шею свернуть могла бы.

— Врешь…

— Слово князя… почтою.

— Ну если почтою… — она хмыкнула и подбородок потерла. — Кто вас интересует? Дела не дам, это незаконно, а вот впечатления… впечатлений, извольте…

…она прятала лицо в розы.

Хихикала.

Жеманничала. И с каждым мгновением раздражала все сильней. Она брала кусочки из его тарелки, находя эту игру забавной, а он разглядывал белую шею, примеряясь к тому, как будет резать.

Это помогало.

…снова вечер.

Уже не ресторан, куда он водил ее вчера. И не позавчерашнее кино, совершенно глупое, но одобренное цензурой. Она смотрела, задыхаясь от восторга, и в отличие от сегодняшнего дня, восторг был искренним.

— Ты такой бука, — она провела язычком по губе. — Что-то случилось?

— Это по работе…

— Расскажи…

— Прости, не имею права.

Вздох.

И розы. И трепетные ресницы, слезу прикрывающие… и обида, нарисованная на этом личике неумело. Ничего. Уже недолго ждать. Скоро он избавит ее от фальшивых красок и фальшивых эмоций. Боль будет совершенно настоящей.

— Нам пора, — он встал первым, осознав, что еще немного и не справится с собой самим, убьет эту дуру прямо здесь.

— Уже?! — ей явно не хотелось уходить.

Как же… сегодня она впервые переступила порог его жилья.

Ее любопытство было жадным. И она не удержалась, прошлась по квартире, заглянула в ванну и туалет, в кладовку тоже нос свой сунула. Неужели всерьез ждала, что именно там он хранит трофеи?

…потом был ужин.

Щебет надоедливый. И она ждала иного, вновь позабыв про роль невинной девочки. Женщина… глупа… почему они все полагают, что стоит раздвинуть ноги, как мужчина утратит разум?

— Прости, но мне действительно пора. Ночное дежурство, — соврал он легко. И девица поверила. Вздохнула. Огляделась.

— У тебя тут очень… мило. В другой раз, да?

— Конечно, — он подал ей пальтецо, от которого пахло хорошей туалетной водой. И не удержался, принюхался, запоминая.

— Это Марьяшкин, — поспешила выдать она. — У нее друг есть… как друг… встречаются, только он, я думаю, женатый, поэтому она про него ничего не рассказывает…

…еще одна милая женская привычка — скрывать одну ложь под нагромождением другой. А потом самой теряться. В прошлый раз она говорила, что соседку по комнате зовут Ильярой. И что она некрасива… хотя, может, у нее две соседки?

Он узнает об этом после.

— …и вот он всегда подарки ей таскает. Но по мне это глупость, верно, с женатиком водиться? Могла бы себе кого поприличней найти. Я ей так и сказала, что нечего дергаться, небось, если до сих пор жену не бросил, то уже и не оставит. А она обижается… подай, пожалуйста, ботик…

Она кокетливо выставила ножку.

От влажноватых колготок нехорошо пахло, но он, встав на колено, послушно надел на нее сапог, затянул молнию.

Поднялся.

Подал руку.

— А ты не замерзнешь? — она коснулась его волос. — А то там ветер…

…интересно, что она оставила в квартире?

Метку?

Или маленькое безобидное заклятье, которое будет дремать, пока с другой стороны не потянут за нитку, а там… что они хотят обнаружить?

Запретные книги?

Кровь?

Или что-то, чего сами не знают?

Нет, тот, другой, не настолько глуп, чтобы так подставиться. Но вот девчонка… слишком самоуверена, она в жизни не оставила бы его квартиру пустой.

Они шли, как вчера и позавчера…

…и на прошлой неделе…

Она щебетала. Он слушал. И проводив до самых дверей, поцеловал ее в щеку. А потом отступил в тень…

…она уйдет до полуночи. И будет спешить, потому что у того, другого, и вправду вызов. Впрочем, ныне все на усилении, что дает неплохие шансы. И он двинулся по темной аллее, стараясь не выпускать общежитие из виду.

Как нарочно, да…

…получилось даже лучше, чем он надеялся. Участки делили жребием, и это случайность, не более, что ему выпал именно нынешний.

…он сдавил квадратную пуговицу и усмехнулся. Сигнал пойдет. И дежурный отметит, что третий номер заступил на пост…

…под кронами деревьев тихо. Листва облетела, остались редкие тени. В парке ныне безлюдно и, говоря по правде, жутковато. Но и к лучшему.

Он снял короткое полупальто.

Пристроил его на развилке дерева. И поежился — и вправду прохладно. Оставалось надеяться, что девка слишком нетерпелива, чтобы ждать долго.

Она вышла в четверть одиннадцатого.

То же пальтецо.

Ботиночки звонко цокают… остановилась, глядя на парк. Нет, не стоит… это будет подозрительно. С кем-то поздоровалась… хорошо. Свидетель ему пригодится.

Развернулась и направилась к проспекту.

Звонко цокали каблучки.

Она остановилась, покрутила головой, но извозчика не нашла. Правильно, откуда им взяться, если вокруг одни общежития, а в них народец бедный обретается, не готовый расстаться с лишнею копейкой.

Он точно знал, какую она выберет дорогу.

И потому успел первым.

Этот переулок, зажатый меж двумя зданиями, был узок. Справа возвышался главный почтамт, по нынешнему времени запертый. Слева — универмаг.

Он встал среди мусорных баков.

И прислушался.

Ждал.

Дождался.

Она устала бежать, все-таки каблуки и вечер, и день, проведенный на ногах. Она шла спокойным шагом человека, пребывающего в глупой уверенности, что уж ему-то ничего не грозит. И потому, когда из темноты выкатилась монетка, лишь остановилась.

…ей бы отступить.

Или лучше бегом броситься прочь, но она потянулась за этой монеткой, наклонилась, подставляя собственный затылок. Он бил осторожно — не хватало еще проломить череп, тем самым перечеркнув его весьма подробные планы на завтрашний вечер.

Затылок оказался крепким.

И девка лишь охнула, пошатнулась… от второго удара она упала на колени, а третий окончательно оглушил ее. Он же, присев рядом, взял монету из ослабевших пальцев. Все они одинаковы, маленькие жадные твари…

Он споро обмотал запястья и лодыжки кожаным шнурком. Обыскал ее, избавляя от мелкого сора амулетов, которых бедной провинциалке носить с собой не стоило. Подхватил на руки…

…пять шагов во тьму.

До короба, в котором хранили песок. Впрочем, если и хранили, то давно. Вчера он, готовя временное убежище для своей гостьи, пришел с лопатой, но обнаружил, что ящик, которому полагалось бы быть полным, отвратительно пуст.

…крепок.

И находится в месте тихом.

Он запихал тело и, приложив пальцы к шее, убедился, что пульс присутствует. Надел на шею цепочку: не хватало, чтобы его гостья, очнувшись, причинила беспокойство иным, непричастным к нынешней игре людям. Заклятье обездвижит ее на несколько часов.

А вот сознание останется ясным.

Это будет, пожалуй, интересно даже…он представил себе ее ужас. Сначала от осознания — она прекрасно осведомлена о тех милых подробностях, о которых не смеет упоминать пресса. Она представит себя на месте каждой из предыдущих его девочек. И уже это само по себе причинит ей боль.

А потом будет ожидание.

Долгое.

И страх, что он никогда не появится, что он просто спрятал ее в этом коробе, и забыл… похоронил заживо…

Он рассмеялся, чувствуя, насколько улучшается его настроение.

…ее амулеты он отправил в мусорный бак кварталом выше. В пять часов мусор заберут. Хватился ли ее любовник — а он не сомневался, что эти двое состояли в связи, нарушая все писаные и неписаные правила — к этому времени?

А хватившись, будет ли искать?

Или решит, что вчера свидание затянулось?

Он вернулся в парк вовремя. Натянул пальто и прилег на лавку. Закрыл глаза, расслабляясь… не пройдет и десяти минут, как желтый свет фонарика упадет на лицо. Следом раздастся строгое:

— Документы…

…местный городовой отличался редкостной предсказуемостью. Он совершал обход территории по своему собственному плану, не чинясь заглядывать и в темные уголки парка. Он являлся в четверть первого и, само собою, был возмущен, увидав этакое непотребство.

Спать на улице не положено.

И значит спящий либо пьян, либо, что вовсе уж невероятно, дома своего не имеет… впрочем, чеканная бляха Особого отдела мигом убавила прыти.

— Прошу меня простить! — городовой вытянулся, приставил ладонь к фуражке.

— Это вы меня извините, — он виновато улыбнулся. — Задремал…

Он поднялся.

Потер ладонями плечи, всем видом демонстрируя, что замерз.

…об этой встрече вспомнят, несомненно. И конечно, тот другой будет уверен, что встреча эта подстроена, и будет, безусловно, прав. Но доказать что-либо у него не выйдет. Он и не станет, сообразив, насколько нелепо выглядят его обвинения.

— Тяжелый день… — городовой сочувственно покачал головой. — Может, вас подвезти куда? Тут недалеко наши…

— Нет, благодарю. Еще дежурство… вы идите…

…где-то совсем рядом заухала сова.