Глава 29. Где прошлое выдает мрачные тайны свои

…Один из сыновей короля Збиглава Пшезнанского был пострижен в монахини…

…о суровых буднях средневековых.

…она сама препроводила их в галерею, которую тут называли памятной. Впрочем, галереей эта узкая и темная комната была лишь в глазах ее обитателей. Их приводили сюда раз в месяц, подробно рассказывая о жизни тех, кто был до них.

Удачах.

И победах.

И поражениях, само собой. Ведь непедагогично скрывать правду.

— Этот спился, а был таким милым мальчиком, — мра Борнхильдер нежно провела по старому снимку пальцами. — И его дружки… всегда втроем, как помню… их привезли вместе, вот и держались. Детишкам тут сложно приходится, особенно поначалу… а вот этот ныне в Совете заседает. Никогда бы не подумала…

Она укоризненно покачала головой, словно сетуя на этакую несправедливость судьбы.

— Иногда сразу видно, что за судьба ждет человека, и бывает, пытаешься ее переломить, а оно никак. А порой… вот, вы их искали… я помню тот год. Нехороший был.

Мра Борнхильдер пожевала губами.

— Третий год тут только… у меня свои были беды…

…она смежила веки.

Третий год.

И пора было бы смириться с утратой силы, а оно не выходило. И каждое утро приходилось заставлять себя просыпаться.

Вставать.

Умываться. Делать дела обыденные, но утомляющие самим своим существованием. Она спускалась к завтраку уже уставшая, не желающая видеть ни воспитательниц, как обычно раздраженных и недовольных, что работой, что друг другом, ни воспитанников, тихих и почти бесплотных.

Она запихивала в себя комковатую кашу, не обращая внимания на пресный ее вкус и песок, что похрустывал на зубах: минули те дни, когда новому директору пытались угодить, готовя для нее отдельно. Ее уже перестали и бояться, и даже обсуждать. И то верно, к чему обсуждать человека, который и на человека-то не похож. После завтрака она поднималась в кабинет и там, спрятавшись за бумагами, притворялась занятой. На самом же деле ей было глубоко наплевать на приют с его неразрешимыми, как казалось многим, проблемами.

…нет, это был тяжелый год. Засуха. И кажется, моровое поветрие… о чем-то таком писали газеты, еще добавляя, что мор пришел с той стороны границы. И кто-то вновь заговорил о конфликте, а значит, наверху всерьез рассматривали возможность войны.

А в поселке произошло убийство.

Сперва она о нем и не знала. Поселок был частью нынешней ненавистной жизни, на которую ее обрекли, делая вид, будто это одолжение.

…о смерти говорили воспитательницы.

И воспитанники, спрятавшись за старым сараем, тоже шептались, расцвечивая эту смерть совершенно безумными подробностями.

Поэтому когда привезли мальчишку, он обречен был на любопытство.

…каким он был?

Настороженным. Недоверчивым. Готовым ударить, не дожидаясь, пока противник нанесет первый удар. А еще сообразительным.

— Им не занимались, — мра Борнхильдер застыла перед снимком паренька виду самого обыкновенного. Головастый. Стриженый накоротко. С оттопыренными хрящеватыми ушами.

И никаких особых знаков.

— А ему нравилось учиться. Он за год наверстал программу третьего класса, и четвертого… он много читал. Избегал прочих… я бы сказала, что его тяготит компания.

…она запомнила этого мальчишку, потому что он слышал ее боль. И находил эту боль интересной. Она манила его, как манит зверя запах крови.

Она ведь не сразу поняла.

Просто случайная встреча и жадный взгляд, в котором виделось что-то такое… другие ее не то, чтобы опасались, скорее уж предпочитали держаться в стороне. Слишком иной она была. А этот… еще одна встреча. И снова…

Он дежурил под окнами.

Высматривал ее издали.

И стоило задержать на нем взгляд, как он исчезал, но ненадолго. Пожалуй, болезненный этот интерес и заставил ее очнуться.

…и еще одна смерть.

Она, если разобраться, мало походила на ту, первую, о которой мра, пользуясь старыми связями, запросила отчет. Второе дело доставили сами, с поклоном и мальчонкой.

Две женщины. Обе — относительно молоды. И обе красивы. Одну зарезал сожитель, и смерть эта не стала неожиданностью.

…показания соседей. И за строками читается осуждение. Да, верно, она сама виновата… распущенная и недалекая, скандальная, неблагодарная, и мать отвратительная. Ребенку, несомненно, в приюте будет лучше.

И вторая не лучше.

Попроще, конечно. У нее длинные волосы и лицо одутловатое, говорящее, что алкоголю дама была не чужда. Список любовников, которых удалось установить. Длинная вереница имен.

Показания.

…они спешили откреститься от этой смерти. Встречались. Выпивали. Имелся грех… она-то, бестолковая, всегда безотказностью славилась. Любила это дело… от кого мальчишку прижила? Неизвестно. Может, раньше любовничек был какой… она уже с дитем на завод пришла. И нет, мальчонку любила, конечно, никогда-то он голодный не бегал, когда, естественно, она трезвая была. А вот если перебрать случалось, то да…

Кто убил?

Так ведь не убийство. Несчастный случай… попала под вагонетку… бывает, если перебрала, а она частенько во хмелю являлась. Вот и срезало голову.

Мальчишку жаль, конечно…

…и все-таки было что-то в этих, в общем-то открытых, понятных смертях странное. Эта странность зацепила. И заставила выйти из круга жалости к себе.

— А потом случилось еще одно убийство… и снова, — она сцепила пальцы и костяшки хрустнули. — Вы должны понять, что здесь места тихие. Если что и происходит, то редко и понятное. Вот собутыльника приголубить. Жену или любовницу там избить на почве ревности… это понятно. А вот четыре смерти за одно лето… и если разобраться, то каждая логична. Объяснима. Одна утонула, пошла купаться и не вернулась. Другую в лесу нашли. На первый взгляд все тоже вполне естественно. Упала, сломала шею…

Князь разглядывает снимки.

Он изучает их пристально, будто надеясь увидеть подсказку. И Катарина тоже смотрит. Отчего б не посмотреть? Снимки одинаковы. Поза. Одежда. И выражение лиц, пожалуй, тоже.

На них не радость.

Смирение?

И еще растерянность, будто эти дети только теперь, перед выходом в большой мир, осознали вдруг, что боятся его.

— Что вас смутило?

Катарина слышит свой голос со стороны.

— Четыре смерти — слишком много для такого города… — мра Борнхильдер прошлась по галерее. — Ее начал еще мой предшественник. Ему нравилось думать, что работа здесь меняет мир.

— А вы так не полагаете?

— Любая работа так или иначе меняет мир. А я всего-навсего не даю им извороваться. Здесь мало платят. Приходится закрывать глаза на некоторые… мелочи… одна из тех, умерших, работала в приюте. Она была жестока. Это я узнала после, когда заинтересовалась этим делом. А с четвертой они были знакомы. Это мелочь, но… объединяющая, вы же понимаете? Я не имела возможности повлиять на расследование… тем более могу сказать, что работали здесь тщательно, только…

— Никого не нашли?

— Два несчастных случая. Кого искать?

— А бабочки? — Катарина застыла, увидев именно то, чего боялась. — Бабочек не было?

— Простите, но… бабочек здесь много по ночам. Уж не знаю, откуда они берутся, но стоит включить лампу и летят… как по мне зрелище жутковатое, но наши воспитанники любят смотреть.

…он позволил Ученику забрать ее.

Это несложно.

…подвода.

…рассвет.

…тело, которое тяжело, но он справится. Он ведь не хочет разочаровать своего наставника? И в глазах Ученика, бестолкового, не слишком умелого, все еще видится страх, но за ним — предвкушение.

Правильно.

Вкус крови сложно забыть.

— Завтра, — обещает он. — А пока прикопай ее…

…сила амулета иссякнет, и девка попытается выбраться. Пускай себе… она будет звать на помощь. Все они зовут, но никто не услышит. Она будет биться в коробе, постепенно смиряясь с собственной участью. И завтра ее, ослабевшую, обезумевшую от страха, они освободят.

Ненадолго.

Эта игра наполняла кровь силой.

…у него оставалось еще одно дело. Найти бабочку зимой не так-то просто, но у него имелось с полдюжины весьма приличных экземпляров. Осталось выбрать нужный.

Белянка капустная с ее невзыскательной простотой?

Нет, не похоже.

Адмирал из нимфалид? Чересчур вычурно, да и… нет, адмирала он приготовил для особой жертвы, которой… почему бы и нет?

…а вот березовая пяденица — это именно то, что нужно. Непритязательная, невзрачная даже на первый взгляд. С хрупкими крыльцами, с которых так и норовят облезть чешуйки, потому так сложно сохранить рисунок. Но он достаточно умел.

Осторожен.

…и пяденицы — еще те обманщицы. Попробуй-ка различи ее на коре березы. Садятся и сливаются, обманывая пташек… не его, он слишком умен, чтобы поверить глупой бабочке.

Да, березовая пяденица определенно именно то, что нужно.

Он улыбнулся.

…сегодня.

…он отправит свое маленькое послание сегодня. И она, та, последняя, кто завершит нынешнюю игру — все-таки ему пора было сменить место охоты — поймет.

…ей покажется, что она поймет.

Все женщины одинаково самоуверенны. И все хотят доказать, что они умнее мужчин. Пускай. Он позволит… это тоже будет частью плана.

…женщина лежала на ступеньках, раскинув руки и обратив стеклянный взгляд в темное небо. Лежала она давно, и редкий снег успел покрыть холодное ее лицо надгробной маской. Он осел на пальцах, лег на темную ткань пальто, будто пытаясь скрыть и неподобающую простой секретарше дороговизну ткани, и модный фасон пальто.

— Вот, — Харольд сидел на ступеньках и курил.

И похоже, что сидел он тоже давно.

И курил.

Между ног собралась целая гора окурков, а он и не замечал. Докуривая сигарету, он вытаскивал из пачки новую…

— Я ее так и нашел, — он выглядел обманчиво спокойным. — Мы должны были встретиться… сказал, чтоб не трогали… тебя дождались.

Он поднялся.

Покачнулся.

И оперся на плечо Катарины, которая поморщилась — все же весу в Харольде было изрядно. И странное дело, к нему она не испытывала сочувствия.

…странная смерть.

Неожиданная.

Когда она видела Хельгу? Вчера, кажется. Или раньше? В нынешней суете все смешалось.

— Это ведь он, верно? — Харольд сплюнул. — Сволочь… пришел показать, что не боится…

— Нет, — Катарина покачала головой. — Это другое…

Ей не поверили.

Хмыкнули. Дыхнули в лицо едким сигаретным дымом. И руку с плеча убрали.

— А кто еще? У нее не было врагов… не было…

— А ваша жена? — Катарина присела рядом с телом. Мертвая Хельга выглядела еще более некрасивой, чем обычно. Нос заострился. Глаза запали.

— Что ты несешь, дура!

Он не стал сдерживаться. И пожалуй, если бы они были лишь вдвоем, ударил бы. Точно ударил — Катарина поняла это по глазам — но здесь и сейчас… много свидетелей.

…над телом склонился Хелег.

И разогнулся.

Потянулся.

— Она права, — произнес он спокойно. — Эта смерть… слишком обыкновенна.

— Да неужели?

Особисту грубить Харольд не стал.

— Прежде ваш объект не проявлял подобной сдержанности, — Хелег перчаткой стер снег с лица мертвой женщины, а заодно и косметику размазал. — Всего один удар. Нанесен, несомненно, человеком, который знает, как убивать. Клинок прошел меж ребрами точно в сердце. Смерть была быстрой и бескровной. Милосердной, я бы сказал. А вашему… объекту милосердие не свойственно.

И это было правдой.

Вот только Харольд не собирался мириться с правдой, которая его, судя по всему, категорически не устраивала. Он выплюнул очередную сигарету. Провел пальцами по шее и сухо поинтересовался:

— Вы тоже подозреваете мою жену?

— Нет.

— Хоть кто-то в здравом уме…

— …скорее я бы заподозрил вас, — закончил Хелег.

— Чего?

…а ведь и вправду…

— Ваша связь длилась несколько лет. И полагаю, поначалу женщину устраивало подобное положение вещей, но со временем она осознала, насколько эта связь бесперспективна. Вы ведь не собирались разводиться, верно?

Хелег говорил спокойно, но каждое его слово слышали… и не только Харольд с Катариной да князь, до которого тут, кажется, никому не было дела. Нет, замерли следователи.

И патрульные, державшие оцепление, обменялись взглядами.

— Да что ты себе позволяешь, мальчишка!

— Дознаватель, — Хелега криком было не испугать. — Полагаю, ваше дело передадут нам. Все-таки высока вероятность, что преступление связано с текущими делами вашего отдела. Или же личной жизнью.

Он усмехнулся и добавил.

— Которая опять же связана с вашим отделом… в любом случае подробного разбирательства не избежать. И если полагаете, что с ее смертью не осталось никого, кто мог бы свидетельствовать против вас, то, боюсь, ваша супруга тоже устала терпеть вашу нерешительность.

И Хелег отвернулся.

Сунул руки в карманы.

Он удалялся спокойно, будто не замечая побагровевшего от ярости Харольда, который застыл, сжав кулаки. И что его удерживало? Остатки здравого смысла? Или же гнев этот, как и горе, были лишь частью спектакля?

— Ты… — когда Хелег растворился в темноте, Харольд обратил свое внимание на Катарину. — Тоже думаешь, что это я?

— Не здесь, — Катарина указала на дверь Управления.

— В допросную потащишь?

— Полагаю, — подал голос князь, — она имеет в виду, что подобного рода беседы стоит вести в менее людных местах. Во избежание лишних разговоров.

— Лишних, значится… — Харольд как-то разом растерял весь пыл. — Ну да… лишних… разговоров… разговоров будет не на один год… и меня отстранят, если не посадят. Меня удобно посадить… у них есть за что? Есть, конечно… он же прямо сказал… моя супруга… тьфу, связался…

Плечи опустились.

Он сгорбился, разом постарев, казалось бы, на годы. И в этом Катарине вновь увиделась игра.

…это ведь логично.

…связь давно утратила и ту болезненную остроту, которая придает вкус самым унылым отношениям. Она стала обыкновенной, почти супружеской со всеми проблемами, с обидами накопившимися, скандалами и тоской.

…и прав Хелег в том, что многое знала она о делах начальства. Слишком многое…

В управлении было тихо. Харольд сам открыл кабинет. Свет зажег. Поморщился. Кинул:

— Садись куда-нибудь…

Он вновь вытащил пачку. Покрутил сигарету и бросил:

— Пакость еще та… все завязать пытаюсь. В груди болит. И сердце. Доктор говорит, надо бы с сердцем поработать… отдохнуть… и нервничать нельзя. А как тут не будешь? Я сегодня в городскую управу ездил… с докладом… потом задержался… мы собирались встретиться. Поговорить.

— Вы?

— Она, — поморщившись, признался Харольд. — Твой сученыш прав был…

— Он не мой.

— Это ты зря, — Харольд все ж прикурил. В кабинете пахло духами, и запах этот связался с дымной вонью, породив новый аромат, в равной степени притягательный и отталкивающий. — Такие типы не прощают…

— Мы разошлись по обоюдному согласию.

Катарине было неприятно говорить об этом, неудобно, да и не имела ее личная жизнь ровным счетом никакого отношения к убийству.

— Это ты так думаешь. А он не простит… так что, девонька, поберегись… я вот не уберегся, — он остановился у окна, уперся ладонями в подоконник, а голову прислонил к стеклу. — Между нами и вправду неладно было… она устала. Я устал… разойтись бы, да…

— Знала много?

— Знала, — покорно согласился Харольд. — А то… она ж со мной с первого дня… я сперва-то не думал… так, романчик… у меня супруга… у нее своя жизнь, в мою не лезла. Я к ней… поженились. Ей вырваться хотелось, а мне связи нужны были. Детей нет. И Хельга знала… она сумела… близкой стать. Я еще утром злился. Не мог прямо. Бабы… чего вам не хватает?

Он махнул рукой.

— Прицепилась… ночую дома… так не всегда ж и ночую. Праздники… к нам гости ходят, вопросы стали бы задавать… а ей охота семьи… какая семья в наши-то годы? Если б не зудела… я подумывал развестись. Карьера? Снять не снимут, не так это просто… выше пойти? Так хоть трижды женатым будь, а не позволят… и чего тогда дергаться?

Князь устроился в кресле Хельги и беззастенчиво перебирал бумаги. Его бы остановить, все ж не для князя они положены, но Катарина не стала.

Вряд ли в этих бумагах сыщется хоть что-то.

Список канцелярских товаров, заявку на которые она оформляла на позапрошлой неделе? Или вот перечень на премирование? На отпуска?

Пустое.

Но князю интересно.

— Я всерьез подумывал… Хельга тихой была, спокойной. С нею и поговорить можно о делах, но ждал момента подходящего, чтобы… — он щелкнул пальцами. — Момент — это важно… а она устала. И зудела, зудела… я так и не дождался. Подумал, что ну его… совсем бы разойтись, да… не получилось как-то. Давал себе слово, что уж теперь-то… а потом возвращался… и снова… и какого Хельма, да? А она сказала, поговорить надобно. Сегодня. С чего бы?

…и это признание похоже на правду, только является ли оно таковой?

Катарина не знала. Ей хотелось бы верить, но… голос разума подсказывал иной вариант.

Разговор.

И выяснение отношений. Расставание, которое неизбежно. Горькая женская обида. Женщинам всегда обидно, когда их бросают.

Угрозы.

Она знала достаточно, чтобы утопить обоих, вот только за себя Хельга давно уже не боялась. И Харольд понял бы это.

Что он сделал бы?

Ударил?

Приобнял, придержал… позволил бы ей поверить, что ссора угасла… все возлюбленные ссорятся. А потом ударил бы. Ножом.

У него ведь имелся нож, из особых, охотничьих, с костяной рукоятью и гладким клинком. Его подарили в позапрошлом году, всем отделом сбрасывались.

— Чем она вас держала? — поинтересовался князь. И листок обнюхал со всех сторон. Нахмурился. Отложил. — Контрабандой?

— А ты…

— Я пытаюсь понять… по всему получается, что именно вам выгодна эта смерть, но… вы ведь не так глупы, чтобы убивать свою метресс на пороге Управления. Вдруг кто да увидел бы? Здесь всегда кто-то что-то да видит…

Лист он поднял за кончик.

— И не настолько умны, уж простите за откровенность, чтобы разыграть спектакль с ложным якобы обвинением… нет, здесь явно что-то другое. А вот кабинет я бы проверил. Думаю, нож вы отыщете где-то там…

…и Харольд молча поднялся.

Но Катарина опередила его, жестом велев оставаться на месте. Как ни странно, ее послушали.

Услышали.

И нож действительно отыскался. Его не особо прятали. Сунули в корзину для бумаг, но как-то так, что в белизне их рукоять из вишни выделялась ярким пятном.

Катарина набросила платок.

Да, нож тот самый. И опознать его несложно, вот и гравировка имеется. Кто будет совершать убийство именным ножом?

Платок с пятнами крови.

…не хватает только чистосердечного признания. Но его, зная натуру Харольда, будет непросто получить.

— Нашла? — князь выглядел удовлетворенным. — Отлично… есть жертва. Есть орудие убийства и возможность. Полагаю, нет никого, кто бы подтвердил вашу невиновность? Осталось мотив найти.

Князь загибал пальцы. И Харольд с каждым загнутым мрачнел все больше. Нож он встретил сопением, в котором Катарине примерещилась обида.

— Ваши делишки несомненно всплывут. В бумагах ли… или в виде предсмертного письма? Это так мило, когда жертва оставляет после себя посмертные письма…

Князь вытряхнул корзину Хельги на пол.

— …вся прелесть такого рода писем в том, что слова, идущие от души, при повторном прочтении как правило оказываются совсем не теми… и вот читаешь, пишешь… переписываешь…

Он хвостом раскидывал мятые комки.

Поднимал то один, то другой. Разворачивал. Пробегался взглядом.

Хмыкал.

И ронял…

— Хочешь сказать, она сама себя?

— Подобная возможность имелась, — князь вытащил очередной мятый ком бумаги. — Было у меня одно дело об убийстве премилой дамы, в котором заподозрили ее супруга. Благо тот тихим норовом не отличался. Поколачивал благоверную… та не жаловалась, любовь же. Исцеляющая сила, да… она была знатней его. Состоятельней. И вот он за пять лет жития мало того, что все состояние спустил, так еще и любовницу завел. А супруге заявил, что она ему без денег как бы вовсе и не нужна… и соседи все это слышали. Вот и представьте, что после находят эту самую супругу…

…князь пробежался взглядом по бумажке и удовлетворенно хмыкнул.

— …в очень неживом состоянии. Со следами, протокольным языком выражаясь, насильственной смерти. А накануне ссора… и кровь на одежде супруга… и грозило ему каторга лет этак на двадцать, если не больше… но вот что-то да смущало в этой всей истории… копнули чуть и выяснили, что дамочка сама себя ножом пырнула… а кровью рубашку накануне изгваздала. Ага, вот, значит… не просто контрабанда, а… красные камни? Зелья из запретного списка… где брали-то?

Харольд побагровел.

И побелел.

Рукой махнул.

— Улики… после суда списывали.

— Понятно. Пользовались служебным положением, стало быть… — князь бумагу протянул Катарине. — Черновичок-с… чистовик, полагаю, по почте придет.

— Мне?

— Кому-нибудь да придет…

— Значит, все-таки сама… — Харольд упал в кресло. — Вот… дура.

— Не знаю, — князь опять у корзины присел. — Пырнуть-то она себя и сама могла, не без того… но вот вернуться сюда. Спрятать ножичек… нет, это как-то чересчур уж.

Катарина читала письмо.

Блеклые чернила. Буквы скачут, то слипаясь, то растягиваясь нитью. И ничего-то не осталось от обычно аккуратного почерка. И несложно представить, что письмо это писала женщина отчаявшаяся.

— Думаю, ей помогли. Навели на правильную мысль… письмо ведь написано ее рукой? Нет, подделать его несложно, но к чему возиться, когда можно и так…

— Зачем?

— Сложный вопрос. С одной стороны, вроде бы и незачем… к нашим делам прямого отношения не имеет… а с другой, если посмотреть на картину в целом, — князь аккуратно собрал бумаги в мусорную корзину. — У вас убийство. У нас убийство. Проклятие опять же… поди-ка разберись, кто прав, а кто виноват. Не ошибусь, если скажу, что завтра об этом вот…

Письмо князь вынул из рук Катарины и, сложив, убрал в карман пиджака.

— …будет знать весь город. Выводы сделают соответствующие. Дальше проще. Кому приписать убийства, как не убийце?

— Думаете, на меня повесят…

Харольд устало махнул рукой, казалось, ему было все равно, повесят ли.

— Думаю, что у вашей конторы добавится изрядно забот. Паника — дело такое… кому-то вдруг покажется, что он вас видел… в полночь и с ножом в зубах. Кто-то вспомнит, что не с ножом, а с жертвой… и вашим людям придется копаться в этих вот слухах. Успокаивать. Уверять… им никто не поверит. Еще одна смерть, причем явная, и люди сорвутся, а это заботы, на которые придется отвлечься… с нашей стороны мало веселей.

— Он собирается закончить игру, — Катарина вдруг поняла это явственно. — Он готовит последнее… представление. И потом…

— Потом он исчезнет. На некоторое время. Думаю, он даже будет столь любезен, чтобы предоставить вам кого-то для казни… не вас, все же это слишком… ненадежно. У него есть кто-то… вроде Кричковца. Тот, кто убил ту девушку на кладбище… и этот кто-то здешний.

И Катарина вновь мысленно согласилась с князем.

Здешний.

Работающий рядом. Кто-то, с кем она встречалась. Здоровалась. Кому, быть может, сбрасывалась на подарок ко дню рожденья или еще какому празднику… кто-то, кто отпускал сальные шуточки, к которым она притерпелась…

…кто-то, кто был достаточно своим, чтобы заронить в голову Хельги мысль о письме.

О мести.

И потом… она ведь не собиралась умирать. Отомстить — это да, в ее характере. Но умереть… это уже слишком.

Нет следов борьбы.