Глава 30. Вновь повествующая о бабочках и иных мелочах
У Антисфена был дырявый плащ, сквозь который была видна какая-то часть его тела, олицетворявшаяся с честолюбием…
Из вольного изложения древней легенды неким студиозусом.
Бабочку Катарина нашла в почтовом ящике.
Желтый конверт без обратного адреса. И подписан печатными буквами. Каждая выведена идеально. Да, он большой аккуратист.
Она вытряхнула рамку с бабочкой.
И протянула конверт князю, который бумагу обнюхал и поморщился:
— Перцу насыпали. Кажется, он слегка переигрывает, — князь чихнул и потер носом о рукав. — Ненавижу перец… кстати, ты вещи собрала?
— Какие?
— Свои, естественно. Можешь, конечно, и чужие прихватить, но с чужими вещами в побег отправляться как-то не слишком разумно. Да и воровкою объявят… для княгини сие невместно. Княгини, как и князья, если уж и воруют, то так, чтобы это не воровством обзывали, а хищением. Все ж поприличней звучит.
Он провел пальцами по столу.
Пыльно.
Это да… не убиралась она давненько.
Рамку с бабочкой князь поставил на стол. Отступил. Присмотрелся. Ищет скрытый смысл? Катарина тоже искала, только не нашла. Или проглядела…
…а вещи — это да. Надо будет собрать дневники дяди Петера. Кажется, ей будет что добавить к записям. А так вещей у Катарины немного, памятных — и того меньше. Только все это неважно, потому что думается ей ныне вовсе не о вещах.
Наверное, это правильно, бояться смерти.
— Хочешь, уедем прямо сейчас?
— А…
— Изложим письменно. Отправим в контору. Пускай разбираются…
…и в этом был смысл. Разберутся. С Хелегом ли, с Нольгри… две стороны одной монеты. И теперь даже понятно, почему они так недолюбливают друг друга. Но отступить… это, во-первых, трусость, которую еще можно было бы себе простить, во-вторых, нарушенное слово.
И кошмары, если не до конца жизни, то на долгие годы.
— Я справлюсь, — Катарина покачала головой. — Только… не стоит торопиться, да? Ты должен уехать… а я справлюсь.
Черные квадраты.
Вот уезжать Себастьяну не хотелось совершенно. И уходить из крохотной этой квартиры, больше похожей на мышиную нору, чем на человеческое жилье.
Оставлять женщину, изо всех сил скрывающую свой страх.
От ее волос пахло цветами и архивной пылью. И хотелось потрогать эти волосы, а еще стереть полупрозрачные морщинки на лбу. Она слишком много хмурилась.
…и вдвоем отправиться на воды?
Или куда сошлют?
Куда бы ни сослали, будет это лучше Хольма. Здесь и дышится-то с трудом, вязкий темный воздух, пронизанный чужой болью. Теперь он ощущал и давящее небо, и темноту вокруг. И зуд в ладонях.
Уйти надо бы…
…и нельзя. Случись с ней что, Себастьян себе не простит. Тем более опять останется без невесты…
…но дома его ждали.
…да и ублюдок, который затеял игру, слишком осторожен, чтобы связываться с двумя противниками. Он всегда выбирал тех, кто заведомо слабее…
На лестничной площадке воняло кошками. И снова снег пошел… в этом Себастьяну виделся знак, правда, понять, какой он, добрый или нет, не выходило.
Слишком уж много внимания он придает знакам.
…ждали его на дороге.
Себастьян почти поверил, что обойдется.
Конь споткнулся.
Ворон заорал. И звук этот, разрезавший ночную тьму, заставил скатиться с конского бока в грязь, едва припорошенную снегом. Выстрел прозвучал тогда же…
И жеребец, с визгом поднявшись на дыбы, заколотил копытами.
Вторая пуля пробила ствол огромной сосны, плюнув мелкой щепой.
Вот так…
…не лежать.
Неподвижный человек — неплохая мишень, а облегчать работу кому бы то ни было Себастьян не собирался.
Он застонал…
…глухо, протяжно.
Прикрыл глаза.
И пальто распахнул, чтобы рубашка видна была. На белой рубашке кровь заметней. Он раскинул руки и глаза прикрыл…
…глупо.
…если он ошибся, то следующая пуля будет в голову. В глаз… глаз тотчас зачесался, выражая явную неготовность с пулей встретиться.
…а охотник не спешил.
…нет, он не рискнул бы сам.
…не оставил бы свою особую жертву без присмотра, особенно теперь… да и мараться… он редко брал в руки оружие. Эта засада — работа для ученика.
Очередной шаг, так сказать…
Лежать было неудобно. В лопатку впился острый корень, а под спиной расположилась выбоина, наполненная холодной грязью. И грязь эта медленно, с немалым удовольствием пропитывала одежду.
Падал снежок.
А горло саднило стонать. И вообще, кто бы знал, что героическую смерть изобразить не так-то просто. Себастьян, опасаясь, что моргнет в самый неподходящий момент, смежил веки.
Тишина.
Конь убрался, оставалось надеяться, что доберется до заставы, а не станет жертвой волков. Хотя… таким приличный волк подавится.
Корень впивался совсем уж немилосердно. Того и гляди вовсе прорастет сквозь Себастьяна. А это — лишнее, определенно…
…ворон вновь заорал.
Что-то зашелестело… падальщики? Рановато. И вообще… Себастьян надеялся, что клевать его не станут, все же он не настолько в образ трупа вошел…
Хрустнула ветка. И в крике ворона появилось возмущение.
…подходит.
…он ведь должен убедиться, что Себастьян мертв, ради этого и затевалось все… и с точки зрения Себастьяна было крайне непорядочно подавать признаки жизни.
Он близко.
Теперь слышен и легкий запах табака… а Себастьян всегда говорил, что курение здоровью вредит.
…оружейного масла.
…пороха.
И страха. Этот человек, несмотря на убийство, совершенное только что, все же продолжал сомневаться. И не смел подойти ближе. А это было сущим свинством, претившим тонкой натуре Себастьяна. И он, устав бороться с зудом, сел, распахивая крылья.
— Бу! — сказал Себастьян.
И ворон, который спустился низко — все ж зимой в лесу было несколько голодно, чтобы он мог позволить себе не воспользоваться случаем — свалился с ветки. И поднялся в воздух, суматошно шлепая крыльями.
Человек оказался покрепче.
Грохнул выстрел.
Сшиб ветку.
И на голову Себастьяна плюхнулась шишка, покатилась по лбу. Стрелок же развернулся и бросился в чащу… попытался, потому что бегать по мокрому мху — занятие невеселое. А может, он по жизни этакою невезучестью отличался? Нога поехала, вторая зацепилась за корень, и человек кубарем покатился в кусты.
И опять не повезло.
Не лещину нашел, и не крушину какую, из которой выбраться несложно, но дикую сливу.
— А для маньяка нервы у тебя слабоваты, — счел нужным заметить Себастьян.
Покрутив в руках ружье — выглядело оно солидно — он зашвырнул его в кусты. Стрелок пытался вырваться из колючих объятий терна.
Не получилось.
Себастьян наблюдал. Нет, конечно, помогать ближнему — дело благое, душеспасительное даже, но не когда этот ближний тебя убить пытается. Ружье-то он потерял, да только мало ли…
— Пошто секретаршу зарезал, душегубец? — Себастьян все ж протянул руку и, ухватив стрелка за шиворот, потянул.
Шиворот затрещал.
Стрелок заматерился визгливым голосом. А ворон, устроившийся на высокой ветке, закаркал, то ли одобрение выражая, то ли подбадривая. Все ж птичья чистая душа была полна надежд определенного свойства.
— Я… ничего… не скажу, — он был бледен.
И немощен.
Только глаза блестели ярко, в лунном-то свете…
— Это тебе лишь кажется… скажешь, конечно, скажешь… не здесь. Нам тут до границы недалече, верно? Ты ж в королевстве-то не бывал? Нет, кто ж тебя такого отпустит… рученьки, будь любезен, за спину…
— Ты не имеешь права…
— От как раз прав у меня ныне столько, что просто диву даюсь, — Себастьян руки заломил и ремешок на запястья накинул. Затянул потуже. Подумал и еще затянул. Так оно вернее будет. Ремешок-то хороший, из турьей кожи и ведьмаком заговоренный, такой не развяжется, не перервется. — И тебя, бедолажного, я могу проводить…
— Я никуда не пойду!
— Как знаешь, — Себастьян закинул несостоявшегося убийцу на плечо. И крякнул. Ишь ты… а выглядел худым, если не сказать — истощавшим. Этак они до границы не дойдут… мелькнула поганая мыслишка прямо тут допросить, но Себастьян от нее отказался: он здраво оценивал собственные способности.
— Ты… ты все равно умрешь!
— Уже слышал…
— Он тебя…
Ворон каркнул, и теперь в голосе его явственно слышались, что разочарование, что неодобрение. Живые, в отличие от падали, были шумны, а главное, к поеданию не гожи.
Убийца ерзал, норовя сползти с плеча.
А потом, извернувшись, попытался и за ухо укусить, что было совсем уж подло. И Себастьян, выбравшись на дорогу, скинул пленника. Стянул промокшее пальто. Снял рубаху. Оторвал рукав. И, скатав валиком, сунул в рот.
— Если признаваться не собираешься, то помолчи хотя бы, — сказал он наставительно.
Огляделся.
И заприметив знакомую скотину, свистнул. Жеребец, впрочем, подойти соизволил не сразу. Он долго танцевал, поворачиваясь то одним боком, то другим… вскидывал голову.
Всхрапывал.
…а тело, через седло переброшенное, попытался и цапнуть…
…панне Ошуйской не спалось.
Душу ее переполняли смятенные чувства, которые требовали немедленного выхода. Но увы, стоило ей открыть заветную тетрадь, как все слова, пригодные для описания этих самых чувств, исчезали.
И панна Ошуйская тетрадь закрывала.
Заворачивалась в шаль.
Вздыхала.
И терла пальчиками виски. Но творческий кризис, настигший ее столь неудачно — промедлишь, и супруг передумает книгу оплачивать — не собирался уходить. Напротив, она все ясней понимала, что написала не то и не так.
Недостаточно драмы.
И накал страстей слабоват, и особенно там, где героиня, преодолевая врожденную стыдливость, пишет герою письмо… и он должен бы встретить его равнодушно, ведь он еще далек от понимания, что именно она, робкая и нежная особа, и есть истинная его любовь.
Панна Ошуйская вновь взялась за перо, но треклятое вдохновение моментально испарилось при виде чистого листа.
Это было… обидно.
Весьма обидно.
И не сдержавши раздражения, панна Ошуйская перо отбросила. Нет, ей надобно прогуляться и немедля. Свежий воздух взбодрит и… и что с того, что на часах четверть второго? Она недалеко, в саду вот постоит.
Полюбуется снегопадом.
И панна Ошуйская решительно направилась к двери. Накинув на плечи шубу из чернобурки, подаренную супругом к зиме, она обернулась к зеркалу.
…хороша. Есть в обличье ее что-то этакое, нездешнее… а может, именно так? Чтобы она — призрак девицы невинной, задержавшийся в миру до срока, чтобы защитить… кого?
Сестру юную.
Жестокий опекун с недобрыми намерениями… нет, опять же банально.
Ночь дышала свежестью. Снег пошел. Мелкий. Белый. Легкий. И сад ночной выглядел презагадочно. Панна Ошуйская прогулялась до ворот и собралась было вернуться в дом, когда…
…туман.
Туманы случались и не сказать, чтобы были вовсе уж редкостью. Правда, чаще они бывали раннею весной или вот летом, но осень — тоже подходящее время, что для туманов, что для душевной исключительной хандры, которая — панна Ошуйская чувствовала это остро — готова была заключить ея в свои объятья. Туман наполнял и город, и сад, искажая очертания привычных вещей.
Позволяя рождаться образам удивительным.
И замершее сердце заколотилось.
…история о деве, чья гордость…
…или несчастная судьба? Или и гордость, и несчастная судьба… да, тогда читатели не останутся равнодушны… дева с пылающим сердцем… вот аккурат, как старый фонарь на излучине улицы, только в груди. Или фонарь в груди — не очень поэтично? Она после решит… да, несомненно, решит…
…дева застрянет в плену провинциального городка… или даже не городка? Усадьбы некой семейной, в коей будет обитать с сестрицей старшею, с родителями… обычная утомительная жизнь, что многим обывателям мниться правильной…
…туман становился гуще.
И фонарь в нем тонул. Свет его желтый сделался слаб, будто вот-вот и погаснет он вовсе. И сердце забилось не то в страхе, не то в предвкушении…
…а ей будет томно в провинции.
…она будет жаждать чего-то иного, нежели тоскливые семейные вечера над измученным клавесином. Ее душа, та самая, которая пылает…
…и случайная встреча в ночи…
Дорога.
Всадник…
…стук копыт… панна Ошуйская вздрогнула и поежилась, а потом поняла, что таки копыта стучат. Звякают железом о камень. И звук этот разносится по узкой улочке.
Нет, ничего-то удивительного в том не было. Мало ли, кому и за какой надобностью пришлось ехать, но… движимая непонятным ей самой любопытством — а панна Ошуйская полагала себя избавленной от этакой сугубо женское страсти — она рискнула подойти к калитке.
Улочка.
Фонарь, тот самый едва живой.
Дома, сгинувшие в мареве тумана. И конь, что брел, казалось, сам по себе. Он ступал по дороге из белого молока, и только цоканье подков подсказывало, что дорога сия, как и сам конь, материальны. Впрочем, смотрела панна Ошуйская не на него, но на существо, что вело коня на поводу.
На черный плащ…
Или крылья?
Ах, не разглядеть… она хотела подобраться ближе, прислонилась к калиточке, а та возьми и распахнись самым бессовестным образом. Да еще с таким скрипом, что конь шарахнулся, а существо повернулось к панне Ошуйской, крылья распахнувши.
— Доброй ночи вам, — панна Ошуйская с трудом восстановила равновесие, телесное, само собой, ибо душа уже не просто трепетала. Эта душа переполнилась самыми разными чувствами, средь которых были и страх, и радость, и опасение… — Простите, любезный упырь, я не знаю вашего имени…
Она протянула руку для поцелуя, но упырь прикоснуться не посмел.
Крылья — все-таки крылья — опали.
И сам он попятился.
От робости, наверное… он проходил мимо ее дома, в котором его надежды на саму счастливую жизнь, и может, даже на избавление от проклятья, рухнули, когда она, ведомая чувством долга, отказала ему…
— Я не смела нарушить ваше одиночество…
Панна Ошуйская, как и многие воспитанные женщины, не имела привычки разглядывать собеседника прямо, однако делала это сквозь опущенные ресницы.
— Мне не спалось… а тут вы…
— Разбудил? — в глухом голосе почудилась насмешка.
— Что вы… это все моя поэма… пишу ее… страдаю по ночам.
— Да, — согласился упырь. — По ночам страдать удобней. Днем все же не то…
…ах, до чего редко можно встретить человека, действительно понимающего. Днем страдать не получалось. То чай тащат, то пирожные, то с визитом заглянет кто… или вот к модистке надобно, иных дел опять же множество превеликое. Где тут настрадаешься?
— А вы… тоже? Страдаете?
— Еще как, — упырь дернул крылом, и жеребец его зловещее черной масти — почудилось, что панна Ошуйская имела честь видеть этого жеребца прежде, но сию мысль она отогнала — заржал.
— Из-за разбитого сердца? — уточнила она.
— Из-за ботинок, — ответил упырь и ботинок стянул. — Натирают, паскуды… и вроде новые, мягкие, а вот поди ж ты…
Ботинок был продемонстрирован панне Ошуйской самым неизящным образом — ей оным ботинком в самое лицо ткнули, нимало не заботясь, что даже одержимая порочной страстью женщина от этакой демонстрации вполне способна страсть подрастерять. Ботинок был грязен.
И пованивал изрядно.
— Камешек, должно быть, попал. Я его и так, и этак вытряхивал, а он ни в какую, — признался упырь и почесал ступню.
Носки у него были драные.
И любовь окончательно умерла. Почему-то сие глубоко трепетное чувство не желало иметь ничего общего с чужими драными носками. Подумалось, что надо бы супругу поднести в подарок. Давече в лавке предлагали шелковых, по ползлотня за дюжину. И подвязки к ним черные, с вышитыми розами. Панна Ошуйская еще сомневалась, поскольку розы — это не очень мужественно. Вот если б гиацинты… с гиацинтами она взяла бы без малейших сомнений…
— Извините, — она попятилась во тьму.
— Да ничего… бывает… а вы, стало быть, пишете? — уточнил упырь.
И лицом страшен.
Мелкой чешуей покрыто.
Глазищи пылают, клычищи торчат. И рога тоже. В смысле, торчат. С рогами, должно быть, дюже неудобно. Шляпу вот не наденешь, а без шляпы прохладно.
— Пишу, — скромно сказала панна Ошуйская, отвлекаясь на материи куда менее практичные, но душевно близкие.
— И что?
— Поэму… — она вздохнула, и глаза ее предательски увлажнились, как всегда, стоило заговорить ей о высоком искусстве поэзии.
— Как интересно, — упырь, правда, глядел не на панну Ошуйскую, а куда-то за спину ее. Она тоже обернулась, но ничего-то нового для себя не увидела.
Дом вот.
И… супруг?
Неужели он, существо, самою тьмой рожденное, посчитал эту случайную встречу чем-то большим? И теперь думает о пане Ошуйском, что, к счастью своему, почивает мирно и знать не знает о скорой трагедии.
— Он не виноват!
— Он? — упырь оглянулся на сей раз на коня своего, и только теперь панна Ошуйская увидела человека, к спине этого коня привязанного. Сперва она решила, что человек мертв и изготовилась лишиться чувств, но тот дернулся и застонал протяжно. — Поверьте, он виноват, еще как виноват…
От обморока панну Ошуйскую удержало любопытство. Все ж не каждый день, вернее ночь, случается ей встретиться с созданием тьмы. И заодно уж предстал пред взором внутренним пан критик, точнее презрительная гримаска, которым встретит он ее поэму. И наверняка станет говорить всякие гадости, мол, что героиня страдает постоянно… на то она и героиня, чтоб страдать.
Или что упыри так себя не ведут.
Будто у него самого упыри знакомые имеются… а вот у панны Ошуйской аккурат имеются. И будет грешно не воспользоваться этакою оказией.
— Скажите, — панна Ошуйская потупилась и возблагодарила богов, что жертва ее темного поклонника вела себя пристойно — не кричала и не умоляла о помощи… — Вы его в логово волочете?
— В логово, — не слишком-то охотно подтвердил упырь.
— И там пожирать станете?
Жертва дернулась и заскулила громче. Это с ее стороны было вовсе невежливо, прерывать чужую беседу.
— Или сперва подвергнете мучениям?
Жертва заерзала сильней, однако кожаные путы удерживали ее крепко.
— Подвергну.
— И каким?
— А вам зачем?
— Для роману. Понимаете, в нем одна прекрасная и гордая девушка… — панна Ошуйская подняла очи к луне, что проглядывала сквозь пелену тумана. — Влюбится в упыря… нет, сначала она, конечно, не будет знать, что это упырь. Он ей не скажет.
— Разумно, — одобрил упырь.
— Да… это будет его тайна… страшная… его проклятье, от которого избавить сможет лишь сила истинной любви… — панна Ошуйская осознала, что к ней возвращается утраченное вдохновение. И сюжет поэмы, правильный сюжет, а не те бледные подобия, которые были до того, возникает сам собою. — Впервые они встретятся на балу… представьте, провинция… тихая такая…
Она не заметила, как упырь отступил в туман. Бесшумно.
Крадучись.
Жеребец его и тот старался ступать тихо, на цыпочках.
— …и новый сосед… старый дядюшка его помер… единственный наследник… конечно, с ним жаждали познакомиться все…
Туман сгустился.
И клочья его повисли на ограде, и на колючих ветках старого шиповника.
— …он же, томим проклятьем и жаждой крови, будет искать себе жертв… — панна Ошуйская вдруг осознала, что осталась одна. Конечно, упырь рассыпался лунным светом, исполнив свое предназначение. И панна Ошуйская нисколько не сожалела об этом исчезновении.
Все же прощаться с упырями она была не приучена…
Подобрав юбки, она спешным шагом направилась к дому, где ее ждал уютный кабинет, свечи и заветная тетрадь…