ГЛАВА 11

    Утром я порадовалась своей предусмотрительности, когда предупредила его милость, что задержусь в своих комнатах. Увиденное в этот раз особенно впечатлило меня, я буквально чувствовала себя больной. Сильнейшие телесные страдания Оливи наложились на её моральные переживания. Вся её жизнь с момента приезда в замок у озера была посвящена Жану-Кристофу. Оливи полагала,  что её грех оправдывается, искупается их взаимной любовью, противостоять которой практически не в силах человеческих. Но любил ли Жан-Кристоф Оливи?

    Я попросила Ирен принести мне завтрак в комнаты, пила чай и думала, пытаясь посмотреть на отношения Оливи с её любовником со своей собственной точки зрения. Помимо телесной близости герцога де Буше и Оливи, приносящей им обоим массу удовольствия, герцог обеспечил безбедную и удобную жизнь для любовницы. То есть то, что, по его мнению, сделает её довольной и ценящей его самого. То, что отвергла его законная супруга, о чём он думал и говорил с негодованием. Женевьев оценила только его имя и статус и фактически отвергла его самого. И тогда герцог нашёл ту, которая прольёт бальзам на его самолюбие, будет любить его за другие качества, не получив при этом ни имени от замужества, ни статуса герцогини.

    Собственно, герцога де Буше нельзя обвинить в неблагородном поведении - он не лгал Оливи, когда в самом начале, приглашая её с собой, говорил, что ему нужна женщина, единственным делом которой будет любовь к нему. Он не обещал ей любить в ответ. Скорее всего, она сама обманулась, когда сочла, что счастливая любовь может быть только взаимной.

    А ведь я тоже так думала... Наверно, мне необходимо пересмотреть свои взгляды, чтобы не совершить уже своей собственной ошибки.

    О том, что Оливи совершила ошибку, я могла сказать с уверенностью. Дело даже не в том, что она согласилась на сожительство с женатым мужчиной - это была не ошибка, а осознанный шаг. Она ожидала от герцога любви и заботы. Особой заботы, как заботятся только любящие. Любящий мужчина не отправит свою женщину прятаться в потайной комнате. Не оставит там её рожать в одиночестве. Проникнется её подвигом - забывая о себе, она и в самые ужасных страданиях будет думать о его благополучии. А ещё он скажет ей "прости", если всё случится так, как произошло с Оливи в моём последнем видении. А вовсе не "всё сложилось хорошо, держи флакон". Это только для него всё сложилось хорошо, а как всё складывалось для Оливи, он не знает и совсем не желает знать.

    А сама Оливи... она совсем неслучайно сказала Равелю, что предпочла бы быть его женой - так она оценила искреннюю заботу и сочувствие - качества, присущие и ей самой. Те слёзы в конце видения были связаны с осознанием Оливи собственной ошибки - хоть разум её отказывался это формулировать, сердцем она уже поняла то, о чем думала сейчас я.

    Мои размышления прервала портниха, которая вплыла в комнату в сопровождении помощниц, торжественно неся последний пошитый для меня наряд - вечернее платье с широкой юбкой.

    - Это платье сшито по последней моде, - заявила госпожа Свон, - Главная фрейлина королевы на последнем балу блистала в похожем.

    - Оно так блестит, что слепит глаза, - сказала я, - Не слишком ли это дорого?

    В нашу последнюю примерку платье не было украшено обилием сверкающих камней.

    - Не переживайте, госпожа де Мезонтэ, камни не драгоценные, - снисходительно ответила портниха, - Это вообще не камни, это стразы - стекло, обработанное с одной стороны подобно зеркалу. И мы приделали эти стразы не по всему платью, а только выложили завитки из них по лифу и по подолу. Так что не бойтесь затмить собой весь свет на балу.

    Я не стала говорить, что, вероятно, ни на каком великосветском балу мне побывать вообще не доведётся. Просто не хотелось расстраивать пожилую женщину, так гордящуюся своим мастерством. А ещё было жалко охлаждать Ирен, которая смотрела на меня, облачённую в это платье, с искренним восхищением. Да и сама я не могла не восхищаться платьем, о чём и сказала госпоже Свон.

    - Не забудьте, пожалуйста, сказать герцогу, что вы довольны нашей работой, - попросила она, - Завтра с утра мы уезжаем, а перед этим нас ждёт окончательный денежный расчёт с его милостью. И - надеюсь увидеть вас в моей мастерской на рю де Буше в Брюсселе.

    - Буше? Так звали нашего бывшего герцога.

    - Что ж, значит вам легко будет запомнить.

    Заглянула Матильда, спросила, ждать ли меня к обеду. Мол, его милость интересуется.

    - Передайте герцогу, что я сейчас выйду.

    Госпожа Свон после этого загадочно улыбнулась. Я догадалась - она подумала, что вопреки моим утверждениям, между герцогом и мной всё-таки происходят шуры-муры, как выражается Сесиль Андрэ. На этот раз я не стала разубеждать портниху в этом - просто потому, что нельзя упрекать человека всего лишь за его улыбку. Пусть и загадочную.

    У меня не было сомнений, что после обеда герцог захочет узнать, что открыло мне новое видение из ловца слёз. Хорошо, что портниха прежде отвлекла меня от грустных раздумий, и я смогла рассказать де Форэ историю рождения младенца Оливи, не слишком показывая своих эмоций. Но нечаянную фразу Оливи о том, что лучше бы ей и впрямь быть женой Равеля, я пересказала. Ведь Равель говорил нам, что Оливи и впрямь была его женой. Видимо, этот брак был как-то связан с увиденными вчера событиями.

    - Хм... Чем дальше, тем более мне жаль эту женщину, - задумчиво сказал герцог, вышагивая рядом со мной по саду.

    - Не могу утверждать, но мне кажется, что Оливи плакала оттого, что разочаровалась в Жане-Кристофе, - откровенно поделилась я своими мыслями, - Может, она даже разлюбила его.

    - Потому, что он не проявил должной заботы и сочувствия к ней?

    - Да. Потому что она испытала унижение, даже когда родила ребёнка - сделала то, чего так хотел от неё герцог. Она вытерпела мучение, ни на минуту не забывая о нём, и потом, когда он сказал, что "всё сложилось хорошо", в ней будто что-то надломилось. А может, ещё раньше, когда он стоял в библиотеке за спинами слуг и молчал... Не знаю. Я только помню, что она всё это мысленно отмечала, сама не делала никаких выводов. Оливи вообще не склонна к размышлениям, она больше руководствуется чувствами.

    - А вы - нет? - лукаво улыбнулся герцог.

    - А я - люблю размышлять. Хотя и чувства тоже испытываю.

    - Просто идеальная девочка Шанталь. Надеюсь, свойства вашей натуры помогут вам отличить поверхностные чувства от...

    Герцог запнулся на слове и не стал продолжать. Наверно, сам не знал, как обозначить то, о чём он подумал.

    - Может, ребёнка Оливи воспитал Гастон Равель? - перевела я тему.

    - Вряд ли. Господин Равель ещё при знакомстве говорил мне, что у него нет детей.

    Я печально развела руками - судьба ребёнка остаётся пока не открытой.

    Мы встретили садовника, и я попросила его сделать заказ на скульптуру пастушки для сада.

    - А ещё хорошо бы посадить кустовую розу у площадки над обрывом.

    - Красную или белую, госпожа? - спросил Муке.

    - Да, Шанталь, красную или белую розу вы выберете? Очень интересно, - со значением сказал де Форэ.

    Повисла небольшая пауза. Я прекрасно поняла подоплёку вопроса его милости, но не подала вида о своём понимании.

    - На ваш вкус, - ответила я садовнику.

    - Выкрутилась, - усмехнулся герцог.

    Тут я испытала хулиганское желание показать ему язык. Но, конечно, не сделала этого.

    Когда довольные законченной работой портные уезжали, нескольких молодых швей провожали работники замка - лакеи, конюхи... Видимо, шуры-муры тут цвели пышным цветом в эти дни. После их отъезда замок снова стал казаться очень тихим местом.

    Лето неуклонно заканчивалось, но днём всё ещё было довольно тепло, и я любила в это время посидеть на скамейке у обрыва, глядя на далёкую лодку на озере. Возможно, там рыбачил мой отец с товарищами.

    Когда раздались приближающиеся позади скамейки шаги, я подумала, что пришёл герцог, который старался не упускать возможности поболтать со мной о самых разных вещах. Но сегодня это был не он.

    - Марсель! - радостно вскинулась я.

    - Я пришёл, чтобы поиграть тут. Не знал, что встречу вас, - улыбнулся он.

    В руках у него, и впрямь, была лютня.

    - Может, мне уйти, чтобы не мешать рождению музыки? - улыбнулась я в ответ.

    - Что вы, я очень рад этой встрече. Мы давно не встречались наедине. Я соскучился по вам.

    - Мы же видим друг друга каждый день, - прищурилась я.

    - Разве взгляд издалека может сравняться с личной встречей? Когда вы так близко, когда я могу взять вашу руку и поцеловать её?

    С этими словами Марсель осторожно взял меня за пальцы и, нагнувшись, легко тронул губами тыльную сторону моей ладони. Это было так волнующе, так красиво... Мой возлюбленный - самый прекрасный парень на свете. Раньше я и помыслить не могла, что встречу мужчину, который будет так обращаться ко мне. Целовать руку при встрече, писать прекрасные песни. Да разве могла я вообразить что-то подобное, пока пасла коз в нашем посёлке? То есть могла, конечно, но только не то, что это будет происходить со мной. Где-нибудь там, во дворце, с прекрасными принцем и принцессой...

    - О, Марсель, - произнесла я в восхищении и попыталась задержать его руку в своей.

    Марсель присел рядом со мной и вновь поднёс мою руку к губам. На этот раз он повернул её и поцеловал запястье со стороны ладони. Кровь во мне побежала быстрее. Марсель, не глядя мне в глаза, вновь оставил поцелуй на запястье.

    - Простите мне эту вольность, - сказал он, отпуская руку.

    - Нет, не извиняйтесь, - взволнованно запротестовала я, - мне было очень приятно.

    Марсель настроил лютню и заиграл. Просто перебирал струны, сидя рядом и полуобернувшись ко мне.

    Я подумала о том, что хочу видеть и испытывать такое каждый день в своей жизни. Пожалуй, за это можно и взвалить на себя всю работу по дому. На мгновение передо мной предстала картина, где я, отдыхая после приготовления обеда, мытья посуда и стирки, присаживаюсь отдохнуть на лавочке у нашего крыльца, а мой Марсель точно так же играет рядом, после нежного поцелуя моей руки. Огрубевшей от постоянной домашней работы, в проступивших на ней жилах, как у моей мамы.

    Непрошеную мысль я постаралась выгнать из головы. Наверное, я всё же вернусь к ней - не в моём характере забывать нечто важное, - но сейчас эта мысль портила прекрасный момент, мешала им наслаждаться во всей полноте. Но тут в мою голову полезла ещё одна непрошеная мысль - воспоминание о словах господина Арно о том, что всё здесь принадлежит герцогу, в том числе красота ухоженных мест, которая нас окружает.

    Может, грустная мелодия, которую сейчас играет Марсель, тоже связана с этим пониманием. Мы с ним - не принц и принцесса, и сидим не у нашего дворца. Лето не вечно, и наша молодость тоже.

    - Даже если это продлится недолго, я счастлива, - сказала я вслух, смаргивая слезинку.

    - Я тоже не знаю, что будет дальше, - ответил Марсель, - Знаю только, что люблю вас, прекрасная Шанталь. И не хочу, чтобы наша любовь заканчивалась.

    Мне вспомнились слова герцога о том, что влюблённые до свадьбы почти всегда позволяют друг другу некоторые вольности.

    - Я... я позволю вам поцелуй. В губы, - тихо сказала я, - Только не сегодня. Сегодня уже всё прекрасно.

    - Я буду ждать этого поцелуя, Шанталь, - выдохнул Марсель, глядя на меня немного затуманившимся взором, - И мечтать о нём.

    Я снова услышала шаги и поднялась, чтобы уйти. Заговорить сейчас с герцогом о чём-то постороннем, как это обычно делала, я не могла. Волшебство исчезнет, а мне хотелось оставить его в своей душе подольше.

    - Уже уходите? - разочарованно спросил де Форэ, пристально глядя мне в лицо.

    - Да, простите, - кивнула я, не замедляя шага.

    - Чем вы так напугали нашу Шанталь? - услышала я, удаляясь, - Неужели ей не понравилась музыка?

    Вот... солдафон! Не имеющий никакого понятия о прекрасном. Комарика он отгонял с моей руки... Ещё бы муху на мне попытался прихлопнуть!

    Я понимала, что моя досада на герцога несправедлива, но мне отчего-то захотелось подумать о нём именно так. Наверняка Марсель сейчас вынужден терпеть насмешки его милости. А Марсель - он такой нежный, вдруг не сможет поставить де Форэ на место?

    Тут я резко остановилась. Что это за мысли? Уж не собираюсь ли я быть для любимого мужчины не только домработницей, но ещё и защитницей? Это... унизительно. Оливи прошла этот путь, и он ей не понравился. Впрочем, я не знаю пока, что было с ней дальше. Вот сегодня и узнаю.

    *Оливи*

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

    Сегодня моему мальчику, Габриэлу, исполнился годик. Его крестили этим именем, и в приходской книге отцом Жан-Кристоф записал себя. Малыш развивался хорошо, и нам посоветовали начинать отучать его от кормления грудью. Мне было жаль этого - в минуты, когда в моей руке покоилась голова младенца и он приникал ртом к моей груди, я была абсолютно счастлива. Эти тихие минуты искупали в моих глазах все мои грехи, ошибки и обиды в жизни.

    А обиды стали появляться всё чаще. Жан-Кристоф не только до, но и после родов ни разу не был близок со мной по-настоящему. Сначала я была нездорова и сама не стремилась к близости, потом мой любовник заявил, что от меня пахнет молоком и что оно, это молоко, порой изливается из моей груди само, промокая мой наряд. Я догадывалась, что Жан-Кристоф иногда проводит вечера со служанками в своей спальне. Даже услышала однажды, как две горничные обсуждали между собой кого-то, кто не просто так занимается этим делом, а любит разные "затеи" в постели. Кто этот "затейник", я выяснять не стала. Но грусть прочно обосновалась в моём сердце.

    Впрочем, сегодня Жан-Кристоф посетил мои комнаты и провёл вечер со мной и с нашим сыном.

    - Габриэл, сынок, скоро ты вырастешь, станешь умным и сильным, - говорил он, качая на колене нашего агукающего малыша.

    И тогда, видя его хорошее настроение, я решилась вновь попытаться приблизиться к нему.

    - Жан-Кристоф, я уже вполне оправилась после родов, - с улыбкой сказала я, обнимая своего любовника сзади, - И соскучилась по твоей ласке.

    Герцог на секунду задумался.

    - Ни к чему тебе рожать второго ребёнка, - сказал он, - Но ты можешь доставить мне удовольствие своим ртом, если хочешь. Ты ведь это прекрасно умеешь, помнится.

    Вообще-то я говорила о том, что сама хочу ласки, но... лучше так, чем полное отчуждение. Возможно, это будет только началом. Уложив засыпающего малыша в колыбель, я присела на ковёр перед коленями любовника. Он сам освободил свой член, вытащил его из штанов. Мне пришлось немного потрудиться, чтобы вызвать его напряжение. Я ласкала член языком и губами, и порой на пару секунд выпускала из себя, чтобы немного охладить, продлить удовольствие своему мужчине. И Жан-Кристоф оценил мои старания.

    После того, как излил в мой рот семя, он погладил меня по щеке.

    - Молодец. Я тобой доволен.

    Мне показалось, что он вот-вот вытащит из кармана монетку, чтобы отдать её мне.

    - Чем именно ты доволен, Жан-Кристоф? - спросила я, осмелившись показать лицом, что сама я получила мало удовольствия от произошедшего.

    - Я же сказал, Оливи, я доволен тобой. Ты всегда была тем, кто мне нужен. Сейчас ты, прежде всего - мать моего ребёнка. Кормящая мать.

    - Я тебе больше не интересна как любовница? - тихо спросила я.

    - В этом отчасти виновата ты сама. Видишь ли, ещё после того раза... с вишенкой, я, наконец, понял, что обычный секс мне кажется пресным. Теперь мне нравится добавлять в него перчинки.

    - Перчинки? - непонимающе переспросила я.

    - Да. Но это не для тебя, не для матери моего единственного сына. Тебе ведь наверняка не понравится, если я буду унижать и даже больно шлёпать тебя в постели.

    - Что? Нет, мне это точно не понравится! - испугалась я.

    - Вот видишь, - усмехнулся герцог, - а мне всё больше нравится всякое такое.

    После этих слов он поднялся и пошёл к выходу.

    - Жан-Кристоф! - с болью окликнула его я, - Но что делать мне? Ведь мне тоже хочется любви и ласки.

    Он на секунду остановился и ухмыльнулся.

    - Придумай что-нибудь. Я не против.

    На следующий день, когда я плакала, стоя у окна галереи, а слуги проходили мимо меня, словно не замечая, ко мне подошёл Гастон Равель.

    - Госпожа, вам принести стакан воды? - спросил он.

    В глазах его читалось понимание... и сочувствие.

    - Нет, Гастон. Лучше попроси у моей горничной дать тебе ловец слёз. Не будем нарушать старую традицию этого почтенного дома.