Глава 7

Тэд

Она ушла, а он все так же сидел за столом. Плевок давно был стерт с лица, но на душе все так же гадко. Тэд понимал, что сорвался. Решил надавить, прогнуть, ускорить достижение цели и получил распрямившейся сталью рапиры по лицу. Она действительно напомнила ему рапиру, в отличие от тех богатеньких юнцов из золотого квартала.

Тэд закрыл глаза, погружаясь в воспоминания.

Ему тогда было десять. Щипач. Пацан из подворотни. Именно тогда он узнал о забавах аристократов. Шило – наставник по воровскому ремеслу, просветил. Тэд видел изуродованные спины своих ровесников. Тех, кто оказался не столь талантлив в кражах. Когда пришел заказ на развлечения, то свои же сдали бесталанных. Тех, кого не так жалко. Пятерых за одну золотую монету, как поведал Шило.

Старый вор привел тогда Тэда в лачугу и показал изуродованных троих. Двое – не выжили. Подробно так рассказал, обстоятельно, зачем бывают нужны молоденькие мальчики тем, кто готов платить, но шлюхам предпочитает пацанов – малолеток.

А потом случилась так, что он в одиннадцать сам попал. Правда, не в роли «ночного мальчика», а в травлю. Еще одну забаву золотоквартальников, когда по пятам пускали здоровенных волкодавов, натасканных рвать плоть и кость. Тэд бежал в ночи, а вслед летели свист и пьяное улюлюканье. Это так развлекалась юные аристократы, здесь, в чернорудных кварталах, где можно снять маску лицемерной благочестия и светских манер. Были бы только деньги.

Этот урок Тэд запомнил навсегда. Впитал под кожу, до самого мозга костей. Как и ненависть ко всем богачам. Даже став ловцом, он сохранил это чувство. Оно затаилось, улеглось, но не растаяло. И вот сегодня, подогретое неудовлетворенным желанием после лабиринта, оно выплеснулось на Шенни.

Его ошибкой было считать, что эта пигалица – такая же двуличная, как и большинство из знати. Из тех голубокровных, что задирают носы и смотрят с презрением лишь на публике. А наедине… продажные души всегда готовы заплатить. Стоит лишь озвучить цену.

А ведь она не взяла тогда эти бездновы десять талеров. Надо было подумать наперед, что и сейчас она не согласилась бы, но желание ослепило.

– Может, оно и к лучшему? – глядя на Баристу, задумчиво произнёс Тэд. – Она смертельно обиделась, но зато и с просьбами о помощи больше не придет. Может, хоть так мне удастся ее забыть и заняться, наконец, делом. Как о якоре, я узнал о ней достаточно, а вот навязчивое желание… Я сам себя презираю из-за этой одержимости. А себя ненавидеть нельзя. Себя надо если не любить, то хотя бы ценить.

Бариста мяукнула. То ли поддерживая, то ли осуждая хозяина, а потом начала вылизываться. Лишь ей, кошке, все было нипочем.

Тэд встал из – за стола. Внешнее спокойствие. Внутренняя буря. Удар о стену вышел глухим. Костяшки сбились в кровь. На обоях остался рубиновый след. Не вмятина, но отпечаток.

От выплеснутой ярости легче не стало, но он упрямо мотнул головой и решительно выдохнул:

– Справлюсь.

Шенни

Все то время, что оставалось до встречи с куратором, я усердно штудировала книгу. Строки плыли перед глазами, упорно не желая восприниматься сознанием. Но я, раз за разом перечитывая каждое предложение, продиралась сквозь параграф.

Когда прозвенел звонок, я, отложив книжищу, поднялась с подоконника и направилась к дверям приемной. Зак сказал, что лучше подождать его, не заходя внутрь. Что же, в этом я отчасти его понимала. Перемена прошла, но куратор так и не появился. Я стояла, прислонившись к стене, и с отсутствующим видом изучала трещину на побелке, когда сбоку кто-то присвистнул и протянул:

– Ну и видок… Даже завидно. А ты, видимо, знаешь толк в том, как весело провести время.

Повернула голову. Посреди пустого коридора стоял младший братец Зака. Клим широко улыбался и подкидывал на руке яблоко.

Вот почему этот парень вызывал у меня исключительно нецензурные, не полагающиеся леди чувства? Причем если бы они оставались хотя бы при мне, а не просились наружу, было бы еще полбеды. Но злость, клокотавшая внутри, так и норовила выплеснуться наружу, если не оскорблением, то сарказмом:

– Меня стыдить? Имей совесть!

– Я? Совесть? Мы ни разу не встречались, – оптимистично заверил меня Клим и вгрызся в яблоко. – Вообще-то брат послал предупредить тебя, что сегодня он не сможет провести занятие. Просил передать свои извинения, ну и прочую лабуду в том же духе.

Парень беззаботно махнул рукой и милостиво разрешил:

– Так что наслаждайся и отдыхай.

От его слов я помрачнела. С Заком у меня были связаны не только планы на обучение. Я банально хотела занять у него денег, чтобы добраться домой, к Фло. Там, в каморке, я припрятала еще немного мелочи на совсем черный день.

Клим, глядя на еще сильнее погрустневшую меня, глубокомысленно заключил:

– Не знал, что это известие тебя так огорчит… Или ты с первого взгляда влюбилась? Тю!

Я скрипнула зубами, глядя на этого шута.

– Тебе никто не говорил, что ты объект желания? – начала я, стараясь замаскировать злость провокацией. Дождавшись момента, когда самоуверенность пацана раздуется до размеров батискафа, добавила: – Желания убивать.

– Значит, втрескалась, – если Клим и опечалился, то виду не подал.

– Нужен мне твой брат, – злость резко схлынула приливной волной, оставив после себя апатию.

– А если он не нужен, то что так помрачнела?

– Денег хотела у него занять, – ответила честно, не подумав.

При моих словах погрустнел и школяр.

– Да, и я бы от них не отказался. А знаешь, что в этой ситуации самое паскудное? Что их можно заработать. Быстро и прилично. Причем надо-то как раз двоих. А мой напарник по гонкам сломал ногу. Да и Закриану я обещал…

Он специально тянул. Словно девица, которая твердит «нахал», но это вовсе не означает, что «наглецу» стоит прекращать действо.

– И? – я была само многословие.

– …И может, мы протянем друг другу руку помощи? – Клим так и не дождался от меня самовыдвижения.

– Смотря какая в протянутой руке будет купюра, – я иронично изогнула бровь.

Я решила, если уж маячит относительно честная выгода, то пусть она будет максимальной, оттого и решила понаглеть. А как известно, наглость – не только второе счастье, но порою – и первая добродетель (правда, исключительно для себя).

– Талер тебе, как напарнику.

– Какие это деньги? Это сдача! – я возмутилась. – Ты-то сам сколько получишь?

– Девятнадцать, – Клим недовольно зыркнул на меня.

Я же убедилась, что нет более угрюмого человека, чем тот, кто понял: придется отдавать то, что мысленно уже положил себе в карман.

– Пополам, и я в деле, – сама поразилась своей наглости.

– Сейчас же! – азартно воскликнул Клим, почуяв, что запахло торгом.

Сошлись мы на восьми – мне и двенадцати – ему.

– Тогда стоит поторопиться. Нам еще до рудных кварталов столицы добираться.

– Учти, за батискаф платишь ты, – огорошила я парня.

– Но ты же настаивала на том, чтобы все было пополам, – попытался возразить «напарничек».

– Ага, но ты убедил меня, что достоин большего, чем половина. В это «большее» входят и расходы на проезд.

Клим скривился, но согласился.

Пока мы плыли на батискафе, Клим никак не мог замолчать. Он болтал обо всем на свете, делая вид, что развлекает меня. На самом деле – изрядно портя своей болтовней нервы и расшатывая мое спокойствие, которому и так далеко до штиля. Наконец, когда «напарничек» залился соловьем о новых тоннелях, которые копают под морским дном, чтобы связать между собою сектора, и по ним вот – вот пустят монорельсы, я не выдержала:

– Ты правда дурак, или это образ такой?

– Вроде бы девчонкам должны нравиться общительные парни с превосходным чувством юмора? – провокационно вопросил Клим. – Или зануд это правило не касается?

Я лишь покачала головой:

– Как идиот ты безупречен.

– Опустим первые два слова. К чему усложнять речь? Можешь просто говорить, что я безупречен, – милостиво разрешил «напарничек».

Нет, этого зубоскала определенно переспорить было невозможно при всем желании. Он умел не мелочиться не только в словах, но даже в интонациях и запятых. Поэтому я сочла за лучшее просто промолчать.

Так и доплыли. Зато под конец убить Клима мечтали уже все пассажиры батискафа. Но энкийскому спокойствию парня можно было только позавидовать: он плевать хотел с разбега на мнение окружающих и целенаправленно продолжал раздражать меня.

Наконец, когда мы оказались на причале, я задала мучавший меня всю дорогу вопрос:

– Зачем?

– Что зачем? – невинно воззрился на меня Клим.

– Зачем ты пытаешься меня разозлить?

– Не разозлить, а планомерно довести до истерики. Ведь когда женщина в ярости, ей сами демоны лабиринта не страшны, не то что гонки на химеричных акулах.

Я споткнулась, пропустив мимо ушей окончание фразы. Зато мне с лихвой хватило ее начала.

– Довести до истерики, говоришь?

Видимо, на моем лице отразилось что-то уж очень изуверское, потому как Клим тут же пошел на попятную:

– Хорошо, пропустим этот пункт, – и резко увильнул от объяснений: – А нам туда.

Его палец указывал в одну из обшарпанных подворотен чернорудного квартала.

– Не смотри на меня как на последнего сумасшедшего. Да, нам туда.

– Заметь, не я это сказала.

– Зато ты это подумала.

Не стала возражать против очевидных вещей и двинулась следом за «напарничком», который, засунув руки в карманы, насвистывал бравурную мелодию. Мы шли по узким улочкам, счет поворотам которых я потеряла спустя полчаса.

Наконец, впереди послышались звуки, что приличествуют каждой толпе: гомон, выкрики, споры и смех. Еще через пару минут мы вышли на площадь. Хотя столь громкое слово к тому пространству было изысканным комплиментом. Народу собралось здесь изрядно. Мундиры и дорогие пиджаки соседствовали с рваниной, элитный одеколон – с ароматами сивухи, а правили балом букмекеры. К одному из них, стоявшему на перевернутой бочке, и подошел Клим.

– Привет, Рой. Я сегодня участвую.

Тот, к кому обратился «напарничек», глянул сверху вниз, и его лицо неожиданно расцвело широкой улыбкой.

Он хлопнул в ладоши, спрыгивая с бочки, и с предвкушением потер руки.

– Значит, Разящий снова в деле? А ведь прошел слух, что у тебя напарника нынче нет, и ты не участвуешь в заплывах… Многие новички сегодня обрадовались и начали в мыслях примерять на себя твою корону чемпиона.

– Перетопчутся. Но Молот и вправду пока не при делах. Он ногу сломал. Так что у меня замена, – и Клим кивнул в мою сторону.

– И как мне ее объявить?

– Чокнутая, – тут же за меня решил этот языкастый прохвост, не дав вставить и слова.

Рой, одернув жилет и подтянув брюки, что радовали мир широкими черно – белыми полосками, вскочил на бочку и крикнул.

– В заплыве сегодня участвуют Разящий, его рулевой – Чокнутая. Ставки три к десяти, – с этими словами он широким жестом зазывалы указал на нас с Климом.

Как ни странно, по толпе прокатился одобрительный рокот, свист, а «напарничек» поднял сцепленные руки над головой в знак приветствия.

– Я смотрю, ты тут свой…

– Ну, надо же бедному школяру как-то зарабатывать на жизнь, раз уж из финансовых дотаций от семейства я имею одни долги. Благо, хотя бы стипендия при мне. А вот Зак свою отдает всю до копейки в погашение долговых векселей.

– И давно?

– Что давно? – не понял Клим, постоянно отвлекавшийся на приветствия и рукопожатия знакомых, которых здесь было множество.

– Долги давно отдает?

– Лет десять уже. Как матушка заболела, так и стал. Услуги целителя – дешевы лишь при простуде. А матушку начала изнутри сжирать черная гниль. Лучших докторов тогда наняли, имение и особняк в столице дважды заложили, все родовые драгоценности продали, даже столовое серебро… Зато мать осталась жива. Вот только долги растут с каждым годом. Придется, наверняка, из родового дома съезжать. Хотя Зак все бы мог решить женитьбой. Но он артачится.

Не знаю, какой реакции на свои слова ждал Клим, однако после услышанного я зауважала друга детства еще больше.

За разговором мы подошли к самому барьеру.

– Ну что, ты готова к заплыву?

Тут я поняла, что все это время задавала не те вопросы. Надо было сначала узнать, что я должна делать, и к чему это все может привести… Но было уже поздно. Тринадцать пар стояли рядом с дамбой, как у стартовой черты. Между нами и толпой медленно, но верно начала образовываться зона отчуждения.

– Слушай, ты только не паникуй, – начал «успокаивать» меня Клим, – но у меня один амулет дыхания, зато он стабилизирует давление воды на все тело. Поэтому придется привязать тебя ко мне, иначе он не подействует на нас обоих.

Происходившее нравилось мне все меньше, как и «ободряющая» речь «напарничка». Я завертела головой и увидела, что некоторые пары встают спина к спине и их связывают верёвкой на уровне груди или талии.

– Не дрейфь! Многие маги так же делают. Амулеты – дорогое удовольствие, а в гонках участвуют обычно не самые богатые. Толстосумы чаще всего щекочут нервы только ставками, – а потом, обернувшись, крикнул парню, что вязал пары: – И нас сшей тоже!

Я не успела опомниться, как веревка плотно обхватила талию, действительно не связав, а практически пришив меня к Климу.

Мне показалось, что время, словно издеваясь, начало со мной игру в салочки, убегая и все убыстряя свой темп. Я толком не могла понять, что происходит. Даже спросить, где собственно акулы, на которых нужно плыть, не успела. «Напарничек» лишь бросил через плечо: «Как оседлаю, цепляйся за хвостовой плавник и держи его прямо».

Тот самый Рой, что принимал ставки, подошел к барьеру вплотную. Все: и толпа, и наездники – замерли в напряженном ожидании. И тут я почувствовала дрожь под ногами. Вибрировала земля. Барьер прогнулся, как от удара, и прозвучало:

– Дикие течения пришли!

Отмашка красным платком, и тут же заискрившие в руках наездников арканы. Плетения у дюжины магов сорвались с рук практически одновременно, а я наконец – то поняла, во что влипла, и почему Клим до последней минуты мне толком ничего не объяснял. Это были заплывы не на простых акулах, которых можно контролировать заклинаниями. Подводные переменные течения, что появляются рядом с барьером. Это их заарканивали наездники. И на одном из таких бешеных потоков мне предстояло оказаться верхом.

Память же, словно в издевку, отрыла из глубин мозга то, что я, казалось, и вовсе не знала: лишь сильный маг способен обуздать дикое течение, удержать его в аркане и определённой форме…

Додумать мысль я не успела: резкий рывок, заставивший согнуться пополам, и меня протащило через ткань барьера. Доля секунды, в которую, казалось, меня расплющит, закончилась, и я почувствовала, что амулет Клима все же не подвел, выровняв давление водной толщи.

Нас с «напарничком» тащило прочь от барьера, как и остальных участников. Я вывернула шею и увидела, как водный поток, на который накинут силовой аркан, начинает приобретать форму, становясь той самой химеричной акулой. Полупрозрачной рыбиной, верхом на которой оказались мы вдвоем. Клим – лицом вперед, я – назад.

Помня о словах мага «держать хвостовой плавник прямо», я судорожно вцепилась в полупрозрачный вырост. И тут поняла: то, что до этого я принимала за гонку, было не чем иным, как ловлей «транспорта».

Я почувствовала, как дикий поток забурлил под ладонями. Клим стянул аркан, заставляя акулу плыть как можно быстрее, и началось истинное безумие, которое по ошибке именовалось гонкой.

Меня несло на бешеной скорости спиной вперед. Хотелось кричать от страха, но из открытого рта вылетали только пузыри. Именно картина, как изо рта вырывается воздух, в миг оказываясь уже бесконечно далеко, отчасти и отрезвила.

Мысленно помолилась Престололикому, чтобы этот безднов амулет выдержал меня и Клима, иначе мы задохнемся, захлебнемся в толще воды.

Резкий крен влево, и мы ушли на глубину, поднырнув под брюхом точно такой же рыбины – течения, как и наша. Клим ударил ладонью по туловищу акулы, усилив простой жест магией. Волна, прошедшая по всему ее телу, отозвалась дрожью в хвостовом плавнике. Тварь попробовала вильнуть, но я, перепуганная до полусмерти, так вцепилась в нее, что закованное в чары течение смирилось, и резко рвануло вперед.

Клим еще наддал, и мы, обогнав наездников, вынырнули прямо перед их носом. Погонщику, которого мы таким наглым образом подрезали, это не понравилось, и он, недолго думая, засветил в нас заклинанием.

Когда сквозь водную толщу несется здоровенное ледяное копье – приятного мало. А если еще ты – его конечная цель, это неприятно вдвойне.

Даже если я чудом и уклонюсь – эта заостренная глыба застрянет аккурат меж лопаток Клима.

Действовала исключительно на инстинктах, закусивших удила страха. Дернула рыбий плавник на себя, а потом резко в сторону.

Мы, не снижая скорости, провернулись, оказавшись висящими вниз головой. Акула, плывшая брюхом кверху, не испытывала никаких неудобств, в отличие от Клима. Он лишь обернулся и попытался мне что-то крикнуть, но из его рта вырвались лишь пузыри воздуха. Я мотнула головой, указывая на преследователей.

Понял ли Клим, что в нас чуть не забили ледяной гигантский гвоздь, – не знаю. Однако матерно сверкать на меня взглядом он перестал, покрепче ухватил аркан, и мы начали все на такой же бешеной скорости вращаться на манер куропаток, насаженных на вертел. Когда же я оказалась опять в положении «акула – снизу, я – сверху», то решила сдуру обернуться. Зря.

Ледяное копье нашло свою поживу, накрепко соединив кормщика и погонщика, течение под ними развеялось, почуяв слабину управлявшего им мага, и сейчас я видела, как еще живой рулевой пытается выгрести наверх.

Вот только даже я понимала, что подняться с глубины в сотню футов за пять минут без амулета дыхания не возможно: легкие разорвет от перепада давления. К тому же парень был привязан к уже мёртвому погонщику, тянувшему его на дно

Краткий миг, который я видела еще живого, но уже мертвеца, врезался в сознание клинком. По телу пробежал разряд страха, но не того, что сковывает тело и парализует разум. Сейчас я как никогда отчетливо поняла: либо мы победим, либо умрем.

У наездника, плывшего сзади, того, кто метнул в нас копье, не иначе были личные счеты с Климом. Эта сволочь занесла руку для нового ледяного пасса.

Позабыв о том, что в воде кричать бесполезно, я выдохнула «Да гори же ты!». Одной рукой продолжая держать плавник, второй – запуская сорвавшиеся с пальцев даже не языки огня, а раскаленную лаву.

Вода тут же забурлила кипятком. Акула подо мной, которой, не иначе, подпалили хвост, безо всякого понукания рванула так стремительно, что облако враз вскипевшей воды лишь обдало лицо жаром. А если бы тварь подо мною вдруг замедлила ход? Да я бы сама себя сварила заживо!

Преследователь волнорезом пробороздил кипящую воду.

Течение под ним, словно обезумев, сделало несколько резких рывков в стороны, очертания акулы размылись, и, окончательно разорвав плетение сдерживающих чар, лопнули. Волна от взрыва дошла и до нас, вжав мою спину в позвоночник Клима.

Парень даже не обернулся, заходя на очередной вираж. Болтанка, и мы, вращающиеся на полной скорости буром, когда не понятно, где низ, где верх, вклинились между двумя акулами, которые шли до этого вровень.

Приготовилась, что вот сейчас в нас полетят заклинания тех, кто остался позади, но нет, я видела в лицах разметавшихся по обе стороны погонщиков лишь досаду и злость.

Большего разглядеть не успела: наша тварь взмыла свечкой вверх. Я оказалась практически лицом вниз, сложившись пополам. Пестрое дно, на котором царствовали красные водоросли различных оттенков от бордового до пурпура, стремительно удалялось.

Промелькнула гигантская физалия, игриво перевернувшаяся на бок. Ее смертоносные лиловые щупальца выписывали в воде затейливые узоры, пытаясь обмануть стайку глупых мальков.

И тут мы вынырнули.

Ту гамму ощущений, когда меня выдернуло из воды, как пробку от шампанского, я, наверное, не забуду никогда. Спиной вперёд, оседлав здоровенную полупрозрачную акулу, я истошно вопила все то время, что мы летели над водой. Лишь когда вновь нырнули, то поняла: мы только что преодолели барьерный риф. Кораллы, пленяющие своей красотой в бусах и статуэтках, сейчас напомнили мне кривые ятаганы, выглядывавшие из воды.

Акула врезалась в воду и сразу же ушла на глубину. Я видела, как следом ныряют и другие погонщики, торпедами преследуя нас. Клим не оборачивался, но я спиной чувствовала его напряжение.

Повернула голову, всматриваясь вперед. Лучше бы глядела на перекошенные от напряжения рожи соперников. Прямо по курсу наличествовал барьер. Прозрачный. А за ним – разевающая в крике рты оголтелая толпа. Наверняка, народ орал, свистел и улюлюкал, но я этого не слышала. Лишь видела, как кто-то припрыгивает от нетерпения, другие усердно работают локтями, протискиваясь поближе к дамбе. И никто, никто не желал уходить, а мы неслись прямо на них.

Я повернула голову обратно, вцепилась покрепче в плавник и зажмурилась. Будь что будет! У меня за свою жизнь сил трястись уже не было.

Акула врезалась в барьер, плетение на краткий миг раскрылось воронкой, вытолкнув нас на водной ладони прямо перед толпой. По барабанным перепонкам сразу же ударил гвалт толпы, кто – то подскочил к нам, развязывая веревки. Клима трясли за руку, поздравляя… А я, едва только освободилась от пут, согнулась в рвущем грудь кашле. Мы пришли первыми, но какой ценой.

«Напарничек», к его чести, оторвался от процесса обнимания – лобзания с желающими его поздравить и участливо похлопал меня по спине.

Вслед за нами через барьер выпрыгивали и другие сцепки. К кому-то подбегали, кто-то зло сплёвывал на брусчатку морскую воду, разбавленную проигрышем.

– Ты как? – Клим задал самый идиотский вопрос из всех, что мог произнести.

Едва я прокашлялась (и по ощущениям оставила на грязном булыжнике половину легких), с трудом выдавила из себя:

– Ты псих.

Клим тут же парировал:

– Нормальность в этом мире неуместна.

Ну, раз неуместна… Я саданула кулаком от души. Метила не в скулу, наверняка этот паразит успеет увернуться, и не в челюсть (может и перехватить руку), а под дых. Вложила в удар всю накопившуюся ярость, злость, страх, жажду жизни.

Клим, не ожидавший такого поворота событий, охнул и, чуть согнувшись, прохрипел:

– Никогда не думал, что такой маленький кулак может так больно ужалить.

А я, польщенная комплиментом, добавила еще и чаевых коленом в пах. Оглянувшись на замершую вокруг толпу, требовательно протянула раскрытую ладонь, обращаясь к Рою, что обтирал сальные руки о свои полосатые штаны:

– Мои десять талеров. За победу.

Как ни странно, спорить со мной никто не стал. Деньги оказались в руке практически мгновенно. И я, сжав их в кулаке, пошла прочь, не оборачиваясь.

Дорогу я помнила смутно, но сейчас единственное, чего мне хотелось, – это уйти отсюда побыстрее. Передо мной расступались, но вслед несся шепот:

– …Четверо. В этот раз двое из моря не вернулись.

– А кто?

– Рисковый Ник с рулевым. Его, вроде говорят, Череп ледяным копьем пробил.

– Так не по правилам же…

– А кто эти правила по ту сторону барьера разбирать будет?

– Череп в последнюю гонку изрядно выиграл, да еще и на себя сто талеров поставил… Видать, и сегодня хотел. Да только сам не вернулся, как и его напарник.

В толпе переговаривались, и эти голоса… С такой же интонацией можно обсуждать цену на брюкву на базаре. Праздное любопытство, не более.

Я понимала, что четверо оставшихся в море – это моя вина. Уже почти не видя ничего перед собой, сцепив зубы, я упорно шла вперед, когда мне перегородил дорогу здоровяк.

– Малышка, есть выгодное предложение. Перетереть не хочешь?

Смерила громилу взглядом. Мокрый до нитки, как и я. Напрягла память и вспомнила: это его перекошенную рожу я видела, когда мы сигали через барьер. Похоже, передо мной маг, но сдается, он не заканчивал даже начальной школы для чародеев. С другой стороны, если сумел удержать течение, значит, уровень явно не штилевика… Неужели дикий?

– Что именно? – я посмотрела на него в упор.

Страх остался по ту сторону барьера. Инстинкт самосохранения самоубился еще тогда, когда я согласилась участвовать в гонках, зато адреналин бурлил в крови взбесившимся гейзером.

– Я смотрю, ты с напарником своим на ножи встала, – глубокомысленно начал он.

– И? – вздернула бровь.

Понять, к чему мужик клонит, было не сложно, но я не собиралась облегчать ему задачу.

– Зря он такого сильного огневика обидел. Небось, меньше половины пообещал? – меж тем начал вести деловые переговоры здоровяк.

Я лишь вздохнула и мысленно досчитала до пяти. Эту махину просто так не вырубить, разве что магией в лоб зазвездить, и то не факт. А судя по решительному виду мужика, тот задался целью провести дипломатические переговоры до победного заключения двусторонних соглашений.

– Видел, как ты сварила Черепа. Впечатляет. Не хочешь со мной в связке быть, раз уж этот хлюпик не у дел?

Я уже про себя составила заковыристый маршрут и собралась его озвучить, когда из-за спины донеслось:

– Чокнутая со мной. Такие выяснения отношений в нашей связке в порядке вещей. Просто она – горячая штучка.

Меня тут же нахально приобняли за талию, а в ухо серьезным, ничуть не подходящим к развязным манерам, тоном прошептали: «Уходим, живо! Сейчас облава начнется».

Сколь бы чувства я не испытывала к Климу, но разум все же возобладал.

Я кивнула, подтверждая слова «напарничка».

Громила нахмурился, но, отойдя с дороги, веско бросил:

– Чокнутая, если надумаешь… Сивый будет ждать.

Прозвище громиле шло. Да какое шло, оно летело к нему навстречу со скоростью пули, чтобы впечататься намертво в этого седого бугая с двумя косицами и руками, которые я обхватить могла бы разве что двумя своими ладонями.

Угукнула в ответ, когда Клим буксиром уже тащил меня куда-то за угол. А потом по ушам ударила сирена. Законники.

Убегали мы, как выразился Клим, по всем законам кулинарного жанра: закладывая кренделя, усиленно шевеля булками, кроша батон на попадающихся под ноги крыс, и всей душой не желая сушить сухарей.

Наконец, когда в одной из подворотен мы буквально влипли в стену, а патруль пронесся мимо, «напарничек», тяжело дыша, уточнил:

– Больше бить не будешь?

Я так же, выплевывая воздух, заверила:

– Буду! Дай только отдышаться…

– А… ну давай, отдышивайся, и поговорим.

С этими словами он согнулся и упер руки в колени. Я последовала его примеру. Так мы и стояли, сопя и пытаясь выровнять дыханье, а потом, неожиданно, кажется, даже для самого себя, Клим выдал:

– Извини, что не предупредил. Но иначе бы ты струсила. А мне нужна была связка.

– А жизнь твоя, тебе, значит, не нужна?

Вода капала с подола юбки, в то время как спина была сырая уже от пота.

– Ты о том, что случилось на гонках? Но это их неотъемлемая часть.

– Смерть всегда неотделима от жизни, но глупая смерть забирает с собой еще и часть того времени, что отведено твоим близким.

Клим задумался, и мне пришлось пояснить:

– А ты вообще задумывался, что будет после того, как ты погибнешь в одном из таких заплывов? Тебе-то будет хорошо, в гробу удобно, тапочки опять же белые, мягкие, не жмут. Учебой никто не досаждает. А вот твои родители? Мать только-только оправилась от болезни… Да она же от горя в могилу в тот же год, вслед за тобой, уйдет.

– Вот ты сейчас говоришь, а я вижу брата, – Клим скривился. Видимо, не впервой слышать подобное. И его это раздражало вдвойне, потому что правда.

– Да хоть тварей лабиринта видь, – брякнула в сердцах. – Но даже они до такого пустоголового не достучатся.

– А тебе-то откуда знать, что да как там, в лабиринте. Ты же не умирала! – ощетинился парень.

– Представь себе, умирала. И в лабиринте была, – я не стала уточнять, что эти два события прошли по разным сметам моей жизни.

Зато Клим впечатлился. Его хватило даже на целую минуту молчания.

– И каково это? Умереть, – наконец разродился вопросом он.

– Каково видеть оторванную руку, сжимающую твою дамскую сумочку, чувствовать запах сожжённых кишок и ощущать, что реальность накрепко перемешалась с бредом? Я бы тебе с удовольствием это показала, если бы могла.

Клим сглотнул.

– Ты сейчас думаешь, что смерть никогда тебя не заденет. Только пойми, что тех, кто так считает, она целует первыми и взасос. Знаешь, если ты сдохнешь, мне тебя будет не жаль. Мне будет жаль твоего брата и твоих родителей, которые будут убиваться. А тебя – тебя нет. Таким, как ты, оценивающим даже не свою жизнь, а годы счастья близких в десять талеров, в мир сумрака прямая дорога.

«Напарничек», не ожидавший от меня таких слов, замер, а я же, высказав все, что копилось на душе, выглянула из – за угла. Патруль уже давно ушел, и переулок был пуст.

– Можно выходить, – сообщила я.

Клим, ставший поразительно молчаливым, вышел из укрытия, и мы двинулись в сторону пирса. Он не пытался заговорить, я тоже не жаждала блистать красноречием. Оттого, даже сев в батискаф, мы не перемолвлюсь и парой слов.

Расстались тоже не прощаясь. Я слишком устала ото всего, и не придала этому особого значения. Единственным моим желанием было добраться до дома Фло. Осуществить мне его удалось лишь ближе к полуночи, когда все спали. Даже на кухне свет не горел.

Я на цыпочках прокралась в каморку, быстро разделась и легла на ставший уже родным топчан, еще не зная, какие потрясения меня ждут утром.

* * *

– Да спит она, – нет ничего более громкого, чем ребенок, который старается говорить тихо, но периодически об этом самом «тихо» забывает.

– Да не, вон уже просыпается.

– А я тебе говорю, что дрыхнет.

– Уже не сплю. Потому как вы, два мелких некроманта, способны даже столетний скелет поднять.

Тим и Том польщенно хихикнули, а потом, на манер двух снарядов, десантировались на мой топчан.

Постелетрясение было недолгим, но выбило из меня остатки сна. А эти два партизана, уставившись на меня пытливыми взглядами, хором потребовали:

– Рассказывай!

– А то мы применим пытки.

– Какие? – мне даже стало любопытно.

– Щекотку.

– У меня протухшая медуза в банке есть

Начали они наперебой, чем заставили меня улыбнуться. И тут из – за занавески донеслось раскатистое:

– Проснулась? Иди завтракать.

Пацаны разом сникли, а я, шикнув на них, чтобы отвернулись, натянула платье и потопала в кухню на расправу. Меня не было почти двое суток. В прежние времена маменька, узнав о таком поведении, закатила бы форменную истерику с увещеваниями, что я позор рода, воспитанные леди себе такого никогда не позволяют, и все в таком же духе. Родительница непременно предала бы меня анафеме и показательно слегла бы в постель с мигренью.

Фло была из другого теста, и чего ждать от хозяйки, я не могла даже предположить. Едва села за стол, как передо мной тут же поставили чашку с взваром. Облепиха и мята. Потянулась за напитком, отчего манжета на платье съехала, оголив запястье.

Кажется, я начинаю влюбляться в этот вкус, чуть освежающий, слегка маслянистый, одновременно сладкий и с горчинкой. Взвар оказался горячий настолько, что от него шел пар. Он согревал ладони и горло, даря спокойствие и уверенность.

Я осторожно отхлебнула, и когда жидкость прокатилась по гортани, угнездившись в животе, Фло, недовольно сведя брови, заговорила. Но отнюдь не о моем поведении:

– Это метка ловца? Добился, стервец, своего?

Вроде бы слова складывались в вопрос, но по сути это было утверждение.

– Да, нашел на чем зацепить, – я не хотела вдаваться в подробности. Слишком мерзкий осадок был от вчерашнего утра и предложения Тэда.

– Но, судя по тому, что эта пакость еще все на тебе, свое он получил не до конца… – с намеком протянула старуха. – Расскажешь?

Я кивнула. Мне нужно было выговориться. И вот то, что не осуждали, а просто готовы были услышать…

У меня до этого в жизни было многое: и деньги, и исполнительные слуги, и статус, и даже, как думалось, замечательный муж. Но вот так просто сесть рядом и выслушать – разве что отец, да и то, когда был не занят очередной экспедицией или делами на верфи.

– Тьфу ты, идиот, а не ловец. Склонил б уж к сожительству, хоть что ли, – в сердцах сплюнула Фло. – А то инфа – ра – ма – цию ему подавай. Школяр же этот и вовсе олух, но я бы на твоем месте ему еще люлей отвесила.

Я не поперхнулась взваром лишь по той простой причине, что успела все выпить.

– Бедовая ты девка, – после продолжительного молчания выдала Фло, – но нравишься мне отчего-то, – а потом она резко сменила тему: – Сегодня на занятия идешь?

– Иду. Куда я денусь? – и только тут вспомнила, что потеряла книжищу.

– Чегось это ты побледнела? – насторожилась, внимательно глядя на меня, хозяйка.

– Скажи, а у тебя платьишка нет беленького, и веночка со свечкой?

– Что, решила мир украсить своим отсутствием? – понимающе протянула Фло. – Не выйдет. Хоть савана у меня нет, но, думаю, отыщу, во что переодеться, а то на тебе не одёжа, а срам. В такой даже упокоиться с миром – и то стыдно.

Она вышла, а я озадаченно глянула на еще недавно почти новое платье, купленное на базаре. Мда. Это ночью не видны были разводы соли, подпалины, рваный рукав и обтрепанный подол. Хотя, может, такой вид разжалобит Зака, и он убьет меня за утерю ценного печатного раритета?

Я уже твердо решила давить на жалость, когда в кухню вернулась Фло. Гадать, у кого она позаимствовала платье, долго не пришлось: обладательница оного неслась с криком:

– Оно мое! Мне его новый любовник недавно подарил!

– Марленка, уймись. У тебя ентих платьев еще, как и любовников, куча будет, а тут Шенни помирать собралась. Тебе что, жалко тряпки за ради такого дела?

Красотка, влетевшая следом за старухой на кухню, смерила меня взглядом и заявила:

– А чем ей в этом помирать не нравится? Цвет вот какой практичный! В таком платье не одни похороны оформить можно.

– Зато в твоем есть шансы не помереть, – возразила Фло.

Вот с последним утверждением старухи я была не согласна: от воспаления легких и мастита вполне себе славно помирали. А вырез красного платья Марлен, доходивший до талии, не оставлял ни единого шанса сыграть в ящик здоровой. Модист, сотворивший этот дизайн, не иначе руководствовался принципом: «Да здравствуют ангина и пневмония».

– Я это не надену, – поддержала я Марлен.

Красотка тут же выхватила из рук Фло блестящую бордовую тряпочку, от которой покраснело бы даже зеркало, не то что я, если бы решилась примерить.

– Да чтоб ты понимала! – уперла руки в бока Фло. – Запомни, девочка, твои доводы тем убедительнее, чем глубже декольте.

– Тут это самое декольте перешло прямиком в разрез на юбке, – я решила отстаивать свои убеждения до конца.

Марлен же, вернув себе подарок, уже более спокойно уточнила:

– А что, действительно все так паршиво?

Я кивнула:

– Ну да. Это примерно как если бы тебе подарили дорогущее бриллиантовое колье в тысячу карат, а ты его потеряла почти сразу же, – я постаралась, чтобы сравнение было максимально понятно для девушки из кабаре.

– Засада, – красотка задумалась, а потом умчалась к себе с криком: – Я сейчас.

Фло не успела ничего сказать, как блондинка уже вернулась, держа в руках другой наряд. Зеленое платье в пол с белым воротничком.

– Вот. Это мое платье для раскаяния, – она торжественно развернула его во всей красе, держа за плечики.

В меру скромное, вроде бы закрытое, но в то же время не глухое, оставляющее для взора шею и линию плеч, с белыми манжетами, как у гимназисток.

– Держи. Только смотри, не испорти.

На мой недоуменный взгляд Марлен пояснила:

– Это за то, что не стала брать красное, – тут она ревниво зыркнула на Фло: – Когда просят, а не берут силком, я завсегда помогу.

Старуха лишь хитро усмехнулась, и я поняла, что Фло просчитала все заранее. И этот спектакль с красным непотребством был затеян ею с единственной целью: чтобы Марлен сама, добровольно, отдала то, что нужно было старой хозяйке.

Спустя полтора часа я шла по коридору школы причесанная, в «покаянном» платье Марлен и сжимала вспотевшие ладони.

Зак ждал меня у дверей в приемную, а в руках у него был злополучный учебник.

Я подошла, не зная, с чего начать разговор. Зато куратор, похоже, в таких делах уже поднаторел, поскольку протянул мне злополучную книжку со словами:

– По-моему, это ваше.

Я медленно начала заливаться краской, но руки к пропаже все же протянула.

Мы так и замерли. Он держал книгу с одной стороны, я – с другой.

– Я обнаружил ее сегодня на подоконнике в коридоре, – начал Зак, глядя мне в глаза, – она возмущенно шелестела страницами, отчаянно отбивалась от учеников, норовя схлопнуться и оттяпать руку любому, кто попробует взять ее.

Надо ли говорить, что после его слов желание взять книжищу обратно резко поубавилось.

– А ты не знала, что магические книги могут за себя постоять?

– Нет, – до этого момента я думала, что краснеть сильнее – уже некуда. Но я ошибалась. Определенно, по пунцовости я превосходила сейчас кораллы.

– Многие из магических учебников безопасны лишь для своих хозяев, будь те постоянными или временными, – смилостивился Зак, а потом добавил: – Ну, теперь ты это точно знаешь. Кстати, твоя книга на тебя обиделась. Так что теперь тебе придется ее долго уговаривать, чтобы она открылась на нужной странице.

Я опечалилась окончательно. Зак наконец-то отпустил свой край книги, и я прижала учебник к себе. Вот ведь. А с виду такая миролюбивая книжка. Ее и не заподозришь в том, что она способна держать круговою оборону от жаждущих приобщиться к бесплатным знаниям.

Я почувствовала, как учебник тяжелеет в руках, а края его обложки становятся острыми. Книга мстила, как могла, своей непутевой хозяйке.

Идя за куратором в аудиторию, в мыслях прикидывала, как задобрить собственный учебник, и задумавшись, не заметила, что Зак остановился. Врезалась прямо в его спину. И отлетела бы, плюхнувшись на то место, которое участвует во всех сферах человеческой жизни, от учения до приключения, но меня успел подхватить обернувшийся куратор.

Я так и зависла в прогибе, поддерживаемая за талию Заком, с книгой в руках. Вторая рука куратора аккуратно легла мне под лопатку. Поднимал меня бывший жених медленно и аккуратно, как хрустальную статуэтку, а потом…

– Знаешь, Шенни, не хотел дарить тебе это в коридоре. Боялся, что случайный свидетель все не так поймет, – с этими словами Зак протянул мне сверток. – Это тебе.

Я недоверчиво глянула на куратора.

– Это за брата. Он вчера пришел домой в третьем часу ночи. Весь мокрый, грязный и молчаливый. Зашел ко мне в кабинет. Я за работой, бывает, и до пяти утра засиживаюсь, – словно оправдываясь, пояснил Зак. – И поклялся, что больше никогда, никогда не будет участвовать в гонках. Сам. Добровольно. Принес мне клятву древних. На крови, – куратор говорил, словно клинком слова отсекал, чеканил. – А потом рассказал все.

Я чуть не взвыла. Вот трепло! Мысли у меня были сплошь членовредительские и все адресованы одному юнцу.

– Поэтому я безмерно благодарен тебе, Шенни. За то, что ты сумела донести до Клима простую истину, которую от меня брат слышать не хотел. Пусть и так, после этих проклятых гонок, но я рад, что он, наконец-то, одумался.

Он замялся, не зная, что сказать еще, и повторил.

– Это тебе. Подарок в благодарность.

Произнесено это было так искренне, что отказать я не смогла. Протянула руку к свертку. Под пальцами зашуршала оберточная бумага, и в моих руках оказалась шаль.

Увы, я знала, сколько стоит это ажурное полотно. Теплое, согревающее даже в лютые морозы лучше меха, это вязаное чудо могло пройти сквозь кольцо, не застряв. И стоило оно в три раза дороже, чем то, что мы с Климом, вместе взятые, вчера выиграли.

С губ уже хотели сорваться слова о том, что это слишком дорогой подарок, и я не вправе его принять, как Зак подошел и собственноручно накинул мне шаль на плечи. Чуть задержал свои руки на них и прошептал:

– Прошу, не отказывайся. Иначе мне придется ломать голову над другим подарком. А если думаешь о цене, поверь, то, что ты сделала для Клима, стоит намного дороже.

Потом, словно опомнившись, что он куратор, а я его подопечная, резко отстранился. Шаль нежно обнимала плечи, а я поняла, что этот подарок – гораздо лучше дежурного букета цветов или украшения. Он пропитан заботой, вниманием, пониманием и уважением.

– Спасибо, – сказала и оробела.

Зак тоже чувствовал себя не в своей тарелке, но все же преувеличенно бодрым тоном начал:

– Ну, раз уж домашнее задание не сделано, то приступим к изучению новой темы.

Он рассказывал, а я старательно записывала. Вредная книженция, так и не открывшаяся на протяжении всех двух часов, что шло занятие, покоилась на краю парты.

Нет – нет да и поднимая голову, я ловила на себе внимательный задумчивый взгляд Зака. Когда же звонок возвестил о начале большой перемены, я поняла, что голодна. Зверски. Но отчего – то покидать аудиторию не хотелось. Не торопился и куратор, с преувеличенным вниманием разглядывая листок, на котором была выведена всего пара строчек. А потом, вскинув голову, Зак прошептал: «К бездне все правила» и уже громче спросил:

– Шенни, как ты сморишь на то, чтобы пообедать?

– Одобрительно, – ответила я и за себя и за свой голодный желудок.

– А если в моей компании?

Тут я озадачилась.

А потом решила: отчего бы и нет? Во всяком случае, мой молодой, но уже не растущий организм усиленно намекал, что не прочь бы получить вкусное и калорийное топливо.

– С удовольствием, – и ведь ни звуком не слукавила. В обществе Зака я чувствовала себя легко и непринужденно, словно мне снова было шесть, и самая большая проблема, что маячила перед моим носом – это испачканные грязью ботиночки.

– Тогда прошу, – мне галантно подставили локоть.

Я, чуть смущаясь, положила свою ладонь на сгиб его руки. Мы так и пошли, неспешно, по вновь опустевшему после звонка на урок коридору.

Оказалось, что в этом секторе помимо самой школы имелся еще городок. Не чета столице, но в нем было свое очарование. Он разместился за территорией школы так, что, сойдя с пирса, приплывшие видели лишь Альму – матер. Только пройдя учебный двор, можно было попасть в бриталь.

Тихие улочки, палисадники с пышными астрами, рябиновые гроздья, свисающие прямо над головами прохожих.

– Почему… – начала было я озадаченно, но Зак, словно поняв мою еще не высказанную мысль, завершил за меня.

– …здесь так спокойно? Хотя столица – близко, – и понимающе усмехнулся. – Здесь нельзя построить фабрику или завод, плантации тоже организовать проблематично. Виной всему – непредсказуемые адепты. Представь, что у юного дарования из рук вырвалось заклинание. А если рядом производство? Так что местные жители – это очень смелые люди.

– Которые даже не боятся открывать кафе? – я кивнула на вывеску.

К покачивающейся на ветру шильде мы как раз и направлялись. Чья-то смелая рука намалевала на ней запечённую курочку. Художник явно был из тех, для кого такие мелочи, как реализм, значения не имеют. Вдохновение – превыше. Оттого окорочка, воздетые к небу, были не коричневого, а малинового цвета. Видимо, курочка, по мнению творца, не жарилась на вертеле, а загорала под солнцем. Пропорции шедевра и вовсе являли собой отдельную сагу. Голодную. Поскольку столь раскормленную несушку я в реальности еще не встречала. Она была фантастически упитанной. Такой, что ее ширина в три раза превышала длину.

– Здесь отлично кормят, – заверил меня Зак, словно угадав мои мысли. – Кулинарный талант хозяина не чета его художественному вкусу, поверь мне.

Если мужчина просит ему поверить, то обязательно нужно проверить. Поэтому-то я и решила, что все же стоит лично удостовериться, что подают здесь нормальных жареных курочек, а не тех, что способны завлечь своим видом только слепых.

Внутри оказалось чисто, опрятно и на удивление уютно. Не кабак с голой столешницей, а вполне приличный стол, накрытый небеленой льняной скатертью. Опять же стулья, а не скамьи. Едва мы сели, рядом с нами оказалась женщина. Завязки ее передника обхватывали внушительную талию, пухлые руки держали свёрнутые салфетки. При первом же взгляде на женщину сразу становилось понятно: не служанка, хозяйка.

– Чего желаете? Сегодня у нас запечённая курочка с картошкой, есть рыбный суп, кексы вот-вот подоспеют. Из напитков у нас есть чай, взвары, лимонад, кофий… – она говорила и разворачивала салфетки на скатерти перед нами. Причем слова ее звучали так многообещающе, что мой желудок слушал их как симфонию.

– Курочку, если можно.

Вспомнив страшилище на шильде, я подумала, что это не иначе как их коронное блюдо. Надеюсь, что оно не слишком дорогое. Хотя вчера и заработала изрядно, но сейчас, когда я поняла истинную цену денег, тратить их на ерунду не хотелось.

– Нужно, – мягко улыбнулась хозяйка. – А попить?

– А есть компот из облепихи? – сказала, и только тут поняла, что у меня, благодаря Фло, появился новый любимый напиток.

– Есть такой, – согласно кивнула женщина, и, обращаясь к куратору, спросила: – А вы, господин Закриан, чего изволите?

– Мне суп и кофе, пожалуйста.

Понятливо кивнув, хозяйка удалилась, а я, снедаемая невесть откуда взявшимся любопытством, вопросила:

– Часто тут бываешь?

Зак смутился, словно я уличила его в недозволительной слабости:

– Бывает. Просто здесь вкусно готовят. А дома… Слуг не много, оттого Гретхен совмещает обязанности экономки и повара. И хотя ее рагу необычайно сытное, да и порции большие, но иногда хочется не только полной тарелки, но и дожаренного, досоленного и поперченного.

Зак грустно усмехнулся, а я поняла, кожей почувствовала, что вот это признание далось ему с трудом. Я оценила его честность: трудно признаться самому себе, но вдвое тяжелее сказать это вслух так, чтобы не напроситься на жалость.

Он замолчал и посмотрел на меня, а потом неожиданно выдал:

– Шенни, тебе никто не говорил, что ты удивительная девушка?

– Говорил. Буквально вчера. Твой брат.

Зак удивленно вскинул брови, и я пояснила:

– Заявил во всеуслышание, что я просто-таки уникальная, не такая, как все. А точнее – чокнутая.

Друг детства лишь усмехнулся.

– Да, братец это может. Но я не о том. Могу поспорить на свое месячное жалование, что большинство девушек на твоем месте, узнав о том, что я далеко не богат, испытали бы разочарование, но ты… Знаешь, что я увидел в твоих глазах сейчас? Сочувствие. Не жалость, не отрезвление, не сожаление о порушенных планах. И эта твоя реакция невероятно подкупает.

– Ты так хорошо читаешь по лицам? – мне даже стало чуть обидно: неужели я для Зака, как открытая книга?

– Не всегда, – он ответил уклончиво и, взяв мою кисть, неожиданно перевернул мою руку ладонью вверх. – Говорят, по рукам читать проще.

Его палец прошелся по одной из линий, рассекавших ладонь. Едва уловимое касание, граница флирта и беседы. Оно вызвало у меня смущение. Словно мне было шестнадцать, и я впервые оказалась на свидании. Но руку убирать отчего – то не захотелось.

Зак тоже не торопился отпускать мою. Начни он сыпать комплиментами или говорить о пустяках, я бы отняла ладонь, но он сидел и молчал. Его пальцы просто касались моей кожи, даря спокойствие. И я тоже не говорила ни слова. Как будто враз звуки стали лишними, пошлыми и ненужными.

Только когда подошла хозяйка и водрузила перед нами тарелки, Зак отпустил мою руку. Зато потом я убедилась, что путь к сердцу мужчины может оборваться на желудке. Голод в состоянии временно потеснить все остальные намерения мужчины. Впрочем, и я отдала должное курочке, чей вкус и вправду был выше всяких похвал.

За едой потекла непринуждённая беседа о такой ерунде, как погода, природа и литература. Я забыла, что нужно изображать простушку, а мой собеседник, кажется, этого и не заметил. Оказалось, у нас с Заком много общего: мы оба любили сонеты Шанриза де Близнира и ненавидели белые накрахмаленные воротнички, что врезаются в кожу.

Зак шутил, я улыбалась, и впервые поймала себя на мысли, что мне спокойно, уютно. Здесь, где все по – домашнему просто, с тем, кто видит во мне просто меня, а не приданое или постельную игрушку.

Помимо воли вспомнились слова ловца: «Я хочу тебя. Хочу трахнуть здесь и сейчас». От обиды сжала зубы.

– Ты устала? – казалось, Зак понимал меня без слов. – Я тебя утомил?

А мне стало совестно. Друг был не виноват, что я вспомнила об одной сволочи.

– Нет, просто я хотела прогуляться, – сказала, и поняла, что это звучит как желание отделаться, и добавила: – А ты не хочешь пройтись?

– С радостью.

Зак жестом подозвал к себе хозяйку, что как раз возвращалась с заказом от другого столика, и попросил расчёт. Заминка вышла только тогда, когда я захотела заплатить сама за себя. Мой спутник мне не позволил.

Наконец, мы оказались на улице. Осенний ветер танцевал вальс с опавшими листьями клена, солнце, еще не закатное, намекало, что уже не лето, и его рабочий день скоро завершится.

– Здесь есть сквер, – закинул удочку Зак, – и там – две достопримечательности.

– И какие же?

– Первая – это жутко наглые белки. Эти рыжие бестии буквально требуют таможенную пошлину в виде семечек и орехов у всех прохожих

– А вторая? – мне стало интересно.

– Саксофонист. Он играет тут по вечерам в хорошую погоду. Хотя и фальшивит изрядно, но тем, кто танцует под его музыку, это не особо важно.

– А много таких, танцующих?

– Половина старших классов школы. Надо же парням водить своих девушек куда-то на свидания? – Зак хитро улыбнулся.

– Почему-то мне кажется, что сейчас ты делаешь точно то же самое.

– Нисколько, – Зак ответил нарочито серьезным тоном. – Свидание – это целенаправленный, тщательно спланированный шаг со стороны любого мужчины по превращению приятного собеседника в желанного любовника.

– То есть ты хочешь сказать, что этот самый «приятный собеседник» имеет в душе похотливые взгляды и извращенные виды? – я ответила на провокацию в тон.

– Конечно. Но у нас же не свидание! – друг сделал вид, что только что не флиртовал со мной. – К тому же у меня безупречная репутация.

Вот тут я просто не смогла удержать улыбку:

– Нет ничего подозрительней безупречной репутации.

– Тогда мне стоит ее чуточку испортить приглашением моей спутницы на танец.

Я собиралась было спросить: «какой?», и тут до слуха донеслись звуки саксофона. Идти вперед хотелось и не хотелось одновременно. Причиной последнего была толпа: парочки переминались с ноги на ногу, обнимаясь. Я не желала становиться одной из них.

Зак щелкнул пальцами, и нас осыпало блестящим дождем. Чуть приблизившись, друг пояснил:

– Не хочу, чтобы на нас глазели. Я все же уже далеко не школьник, да и тебе повышенное внимание, думаю, ни к чему.

А потом он обнял меня за талию, и мы взлетели. Чувство, когда под ногами нет опоры, а тебя держат надежные мужские руки, пьянило сильнее крепкого вина.

Хотелось смеяться, запрокинув голову, раскинуть руки и закружиться. Мы и вправду закружились. Мелодия скользила из саксофона с грациозностью змеи, изящными извивами. Звуки, в которых было все, и плач, и сладкий стон, и нега.

Солнце клонилось к закату. Осень – время быстрых сумерек и самых ярких звезд.

А мы танцевали под грустящий, волнующий слух ми – бемоль тенорового саксофона. Казалось, мелодия пробегала по струнам моей души, накрывала теплом, унося от забот в дымку, в сон наяву, даря терпкий вкус счастья с нотками горького миндаля.

Зак прильнул еще ближе и заглянул мне в глаза.

Промелькнула мысль: «Поцелует». В голове было легко и свободно. Хотелось дышать полной грудью и летать. Я закрыла глаза, отдаваясь мгновениям неожиданного счастья и…

Зак нежно дотронулся губами. Едва коснулся, щекоча своим дыханием, и запечатлел поцелуй на моем виске.

– Не буду портить вечер, хотя не скрою, мне этого ужасно хочется.

Мальчишеское признание заставило меня улыбнуться, все так же, не открывая глаз. Друг детства, как и тогда, пятнадцать лет назад, оказался мудрее меня.

Есть ночи для страсти. Они сжигают твое тело, плавят душу, оставляя на утро лишь скомканные простыни и оголенные чувства. А есть вечера для нежности. Такие пьешь, как ароматный свежий чай, наслаждаясь каждой секундой. И что поразительно, именно подобные вечера порою помнишь лучше огненных ночей.

Зак не перешел черту, которая бы разрушила очарование нежности этого вечера. Душой я была благодарна ему, но тело испытывало разочарование. Потому что мои губы хотели ощутить вкус его губ. Почувствовать ближе и больше.

Я распахнула глаза.

– Не смотри на меня так: подобным взглядом пробуждают вулканы, – голос Зак отчего-то осип.

Мы медленно опустились на землю.

Едва Зак сделал шаг назад в галантном поклоне, как предательница – шаль начала сползать с плеча. Я поправила ее и запахнула плотнее.

– Позволь проводить, время позднее, – он не спрашивал, скорее ставил в известность.

– Но я живу не в столице.

– Знаю, – Зак хитро усмехнулся, однако взгляд его был серьезен. – Читать я умею, а уж личные дела своих подопечных не только читаю, но и запоминаю все интересующие меня данные.

«Вот как он может так быстро переходить от романтики к откровенному флирту?» – восхитилась я.

Путь до пристани и поездка на батискафе до верфей пролетели как один миг, и лишь стоя у порога дома Фло, я поняла, что время опять близится к полуночи. Над нами на небосводе сиял фиолетовый лунный серп. Осенью небесная царица всегда примеряла именно лиловый оттенок наряда. Зато зимой ночное светило радовало мир всеми оттенками сапфира, весной луна была оранжева, как спелый мандарин, а летом – мраморно-бледна.

– Спасибо за этот вечер, – я стушевалась, не зная, как попрощаться. Подать руку, как знакомому? Обнять, как друга?

– Я рад, что тебе понравилось, – Зак хитро прищурился. – И в память об этом вечере, разреши подарить тебе еще кое-что.

Он протянул ладонь, а на ней… был мой учебник, но в миниатюре: книга, уменьшенная до спичечного коробка.

– Ты его забыла на столе, когда мы уходили, пообедав.

Я хлопнула себя ладонью по лбу. Стыдно. Мне было дико стыдно.

– Я осмелился не только забрать его с собой, но и уменьшить, – меж тем продолжал Зак.

А потом он взял мою ладонь, положил на нее уменьшенную в несколько раз книженцию и раскрыл. Ну как… Попытался раскрыть. Она развернулась, но так, что вновь оказалась обложкой сверху. Правда, в два раза больше, чем была до этого.

Зак еще раз распахнул вредный учебник, и он снова увеличился ровно на разворот. То же самое случилось и в третий раз и в четвертый. И, наконец, учебник достиг своих изначальных размеров. После этого куратор наклонился к обложке и что – то тихо ей прошептал. Книга завибрировала на моих руках (под конец пришлось держать увеличивающуюся в геометрической прогрессии книгу на обеих ладонях), потом с нее слетела пыль, словно кто-то подул на обложку, и книга нехотя распахнулась, зашелестев страницами.

– Мы договорились. Ты прощена. Но больше, пожалуйста, ее не теряй.

Я опустила взгляд вниз. На меня смотрел параграф «Основы контроля огненного дара». Бережно закрыла учебник, прижала его к груди, а потом, набравшись смелости сделала стремительный шаг вперед, и, привстав на цыпочки, поцеловала Зака в щеку. Ну, это я в первый миг так думала. Как оказалось, кураторы – народ с отменной реакцией, и умеют быстро ориентироваться. В общем, своего-таки ни за что не упустят.

Зак резко повернулся, и наши губы встретились. А я… Я испугалась и отпрянула быстрее, чем сама осознала это, а потом, резко развернувшись, мышкой юркнула в подъезд.

Лишь взбежав по ступенькам на второй этаж, я прислонилась спиной к стене и рассмеялась. Было ощущение, что я окунулась в беззаботность. То пограничное состояние детства и юности, когда все еще впереди, и от этого предвкушения сладко ноет под ложечкой.

А когда открыла дверь кухни, поняла, что меня ждали. Причем пытливый взгляд был не только у Марлен, но и у Фло.

– Видели мы твоего мага, и то, как ты от него стрекача задала – тоже, – старуха уела одной фразой. – А теперь давай, выкладывай подробности.

В ее глазах бесята плясали джигу. А мне… Мне хотелось поделиться с кем-то своей радостью.