Глава 8

Тэд

Ловец сидел за столом. Светильник, в котором давно пора было заменить магический шар на новый, периодически мерцал, погружая кабинет в полуночную тьму. Лиловый серп за окном сиял до противного ярко, раздражая Тэда.

Перед ним лежали два дела. Одно, порученное начальством, и второе, которое он нашел на свою голову, дав клятву, сейчас начали переплетаться меж собой, как змеи по весне, когда инстинкты гонят этих тварей обзавестись потомством.

Он постучал карандашом по столу. Не вышло бы у этих двух дел, как у весенних рептилий, приплода в виде чего-то третьего. Хотя и без этого картина вырисовывалась занятная.

По запрошенным в архивах данным выходило, что отец Шенни сгинул в шахтах золотого прииска при обвале. По всем правилам его душа должна была беспрепятственно уйти за грань через лабиринт. Но кто-то похитил ее, а потом и вовсе подменил ею дух некоего Прикса Уэзлоба. Последний был осужден за то, что промышлял подпиткой своего дара за счет потенциала других чародеев. Причем, не сказать, что маги добровольно отдавали Приксу свою силу. Чаще всего дело заканчивалось иссушением и смертью жертв, которых выбрал себе Уэзлоб. А еще жадный до магии убийца, которого, к слову, все ученое чародейское сообщество почитало великим гением своего времени и талантливым лекарем душ, практиковал упаковку, консервацию и последующее внедрение чужих воспоминаний. Даже трактат на эту тему написал, и не один, о том, как лечить жертв насилия или помочь пациентам восстановиться после тяжелой психологической травмы.

Ловец нахмурился. Вырезали душу этого Уэзлоба так же, как и душу малефика, и душу того, по чьей вине он нырял через плетение барьера, одинаково – со стороны вод, рассекателем. Да и все эти души… Было в них что – то общее.

Нахмурившись, Тэд, наконец, поймал норовившую ускользнуть мысль, и задумчиво написал на чистом листе бумаги: «Ученые». А потом, чуть поодаль, имя отца Шенни: «Томас». А между ними под вопросом: «муж».

От последнего сочетания рун ловец скривился, отбросил карандаш и с ненавистью посмотрел в окно. Тэду хотелось кофе, но чашка была пуста. Сегодня он выпил их уже шесть, но мысль, что не обойдется без седьмой, переросло в твердую уверенность, когда он придвинул ближе к себе папку с финансовыми выписками. Предстояло проверить счета всех, кого назвал призрак. Сорок семь фамилий. Сорок семь подозреваемых. Тех, с кем Томас разговаривал в последнюю неделю перед смертью.

Тэд поднялся, потянувшись, и подошел к окну. На душе у него было муторно. Чувство, что сейчас, сию минуту он упускает что-то важное, не покидало.

– Смрад и тлен, – выругался ловец и потянулся к джезве.

На дне ее плескались остатки кофе. Аккуратно, чтобы не стекла самая густель, он наклонил джезву и сцедил мутную жижу. Глотнул из чашки и скривился. Хотел было добавить сахар, но вовремя вспомнил, что тот закончился, и одним глотком опрокинул в себя остывшую горечь.

Закончил Тэд уже ближе к утру. Его глаза закрывались, но под словом «муж» появилось так же и несколько фамилий. Подозреваемые, которых так же необходимо было проверить. С этой мыслью Тэд и заснул прямо за столом, уронив голову на скрещенные руки.

Проснулся он ровно через пятнадцать минут. Сказалась давняя выучка. Ровно четверть часа хватило отключившемуся мозгу, чтобы беспутный хозяин мог снова использовать голову по прямому назначению. Эта особенность не раз выручала Тэда во время учебы в Оплоте, да и сейчас, на службе ловцом, она тоже была совсем не лишней.

Правда, потом организм нещадно мстил головной болью, ломотой во всем теле и слабостью. Но то – потом. А пока ловец, как мурена, преследовал свою добычу, он во время сыскной гонки мог спать по четверть часа.

Тэд встряхнулся, словно пес, только что выбравшийся из воды. Растер руками лицо. Ладони тут же ощутили щетину. Короткую и оттого особенно колючую. Сожмурил глаза, вновь открыл и уставился на столбик имен.

Грегориан Энроу, он же Грегор Элгрис – муж Шенни, пожелавший взять после брака фамилию жены.

На лице ловца заходили желваки от этого имени, но он перешел к следующему.

Дуглас Шарфилд – деловой партнер Томаса Элгриса. С его счета незадолго до убийства исчезла крупная сумма. Причем Дуглас именно обналичил ее, а не перевел. Ловец поставил напротив имени и по сей день здравствующего компаньона карандаш и написал: «Кому?».

Третье имя – Абрам Тро. Тэд думал недолго, включая его в список. Слишком много банковских операций этого ушлого господина за пару дней до гибели отца Шенни наводили на определённые мысли. А если принять к сведению, сколько он выручил за последние три года, когда у руля концерна «Элгрис» встал Грегор… Определенно, Тро была очень выгодна смерть давнего конкурента.

У Стенфилда Мьярика, на первый взгляд, не было мотивов желать гибели Томасу, но ловца насторожило то, что буквально через десять дней после похорон отца Шенни этот Стенфилд заявил о том, что его загородное поместье, к слову застрахованное на немалую сумму, выгорело дотла. Страховая компания, хоть и с большой неохотой, но выплатила все, причитающееся по договору, а вот куда ушли эти деньги… Они словно растворились в руках Мьярика. Во всяком случае, погорелец ни покупать новый особняк, ни отстраивать старый на них не стал. Опять же, крупных приобретений, на которые могла бы потратиться выплаченная страховщиками сумма, в активе светского щеголя не значилось. Последнее обстоятельство Тэду крайне не понравилось.

Карлос Ренье. По словам призрака – лучший друг. Дух вскользь упомянул, что старик незадолго до смерти заглядывал к нему на рюмку чая и просил ссудить денег. На удивленный вопрос Томаса о том, что же случилось, Карлос ответил, что, по словам целителей, ему недолго осталось коптить этот свет. Наследников же у приговоренного эскулапами не имелось. Оттого он и отписал большую часть своего состояния сиротскому приюту. И дабы удостовериться, что все отойдет на благое дело, лично решил проконтролировать передачу своего состояния, пока находился на этом свете, а не в закоулках лабиринта. Сейчас же болезнь немного отпустила, и Карлос напоследок хотел бы попутешествовать. Даже несколько оставшихся фамильных драгоценностей в залог принес. Томас же никаких украшений брать не стал, а выдал другу чек со своей подписью. Даже сумму в него не вписал. Карлос и вправду на следующий же день купил себе билет до южного сектора, и отплыл бы через неделю, если бы не погиб его друг.

Тэд постучал карандашом по столешнице. Он бы вычеркнул этого Карлоса из списка: ни мотивов, ни исчезновения денег. Все имевшееся состояние Ренье (к слову, на тот момент уже совсем не большое), и правда, было переведено в собственность приюта. Вот только настораживало то, что после смерти друга Карлос прожил еще три года. Болезнь гнула его все ниже, наклоняя головой в могилу, но старик держался. Хотя должен бы был уже уйти по лабиринту за грань, по словам целителей. И это странно. А странностей ловец не любил.

Зато лорд Руферт, занимавший в списке Тэда почетное пятое место, вызывал массу вопросов. Этот аристократ жил исключительно игрой в покер, а вернее – выигрышами. Правда, на шулерстве ни разу пойман не был, но ходили слухи, что этот джентльмен нечист на руку. Счетов не имел, предпочитая собственный домашний сейф банковскому. Правда, в картежном списке побед Руферта случались и проигрыши. Такое фиаско приключилось как раз за несколько дней до гибели Томаса. В бридж – клубе картежник заложил последнее, желая отыграться в партии с Элгрисом, но масть отчаянно не шла. Итогом затянувшейся за полночь игры стала расписка, что Руферт вернет свой долг Томасу и только ему.

Формулировка возврата вызвала у ловца особый интерес: при гибели Элгриса ничего бы выплачивать родственникам проигравшего не пришлось. А если учесть, что сумма значилась в сто тысяч талеров, то это вполне потянет на мотив.

И, наконец, Ангелина. Жена покойного, о которой призрак отзывался как о существе исключительном, утонченном и возвышенном. Но Тэд по опыту знал, что зачастую именно такие идеальные и берут в руки нож, дабы ударить в спину. Он включил имя матери Шенни, руководствуясь скорее чутьем, нежели логикой.

– С кого же начать? – сам себя спросил ловец. – И как бы не вспугнуть раньше времени…

Его голос прозвучал неожиданно громко, отразившись от оконного стекла и пустых кабинетных стен.

Тэд усмехнулся жестко, цинично и, отбросив карандаш, уже значительно тише промолвил, глянув на часы:

– Половина четвёртого… самый разгар.

Ловец встал, потянулся, но надевать форменный китель не стал. Подошел к шкафу, в недрах которого можно было найти даже то, о чем и помыслить не могло нутро дамской сумочки. Здесь, казалось, было все: и парики, и строгие пиджаки, и разрывные амулеты, и даже невесть откуда взявшийся засаленный дамский бульварный роман.

Ловец потянулся за пиджаком. Дорогая ткань, модный фасон. В следующее мгновение он нещадно смял одежду, на которой до этого не было ни единой складки. Потом достал с верхней полки фляжку с бренди и, отвинтив, опрокинул ее содержимое в рот.

Постоял, гоняя по деснам крепленую жидкость, и, подойдя к фикусу, выплюнул бренди в горшок. Чахлое растеньице, которое хозяин периодически «спаивал», ничего возразить на такие действия не могло, но жухлые листья стали безмолвным укором блондину. Вот только Тэд был не из тех, кого могут смутить высохшие травинки. Его и высохшие старые девы, такие, как личный секретарь мессира, не могли усовестить. А она-то знала толк в словесных изнасилованиях и любила почитать нотации, пока ловцы ожидали приема под дверями кабинета начальника. Куда уж до нее фикусу.

Тэд же лишь тяжело вздохнул и сбрызнул себе лицо остатками бренди. Переводить хороший продукт впустую было откровенно жаль, но ему требовалась ясная голова и вид богатенького лоботряса подшофе.

Да, проще было бы заявиться к каждому из подозреваемых как официальное лицо, но дело о смерти Элгриса даже не заводилось – несчастный случай и все. Допрашивать их, как причастных к побегу душ из барьера? Для подобного нужно было вывернуть фантазию наизнанку.

К тому же ловец на собственной шкуре понял: иногда лучше было умолчать о том, что ты при исполнении. Сейчас же он печенкой чуял – именно тот случай.

Тэд взмахом руки открыл проход в лабиринт. С появлением в его жизни пигалицы был один плюс – сойти с ума, блуждая по закоулкам мира без теней, ему уже не грозило. Вот только почему воспоминание о Шенни отозвалось в груди глухой тоской?

«Зараза мелкая», – с такой мыслью ловец шагнул в лабиринт.

Шенни

Посиделки на кухне завершились за полночь. Хотя время уже было поздним и клонило в сон, за чашкой взвара с облепихой и мятой хотелось сидеть и сидеть, болтать о чисто женском. Оказалось, что меж мною, Фло и Марлен гораздо больше общего, чем могло бы показаться на первый взгляд. Мы смеялись, шутили, обсуждали важное и ерундовое. А потом, когда Марлен и Фло засобирались спать, я осталась наедине с книгой.

Да, посиделки – это хорошо, но учебу никто не отменял. Я уже было приготовилась долго упрашивать книгу, гладить ее по корешку, сдувать невидимые соринки, но едва дотронулась до обложки, как она распахнулась сама, причем сразу на середине.

Меж страниц лежал нераспустившийся бутон алой розы. Я осторожно взяла его и поднесла к лицу. Меня окутал тонкий аромат. Услужливая память тут же напомнила и значение этого цветка. Распустившаяся красная роза – это признание в страсти, буквально: «Я не могу без тебя». Бутон – «Кажется, я в тебя влюбляюсь».

Прижала нераскрывшийся цветок к губам и невольно улыбнулась. Захотелось встать и закружиться от понимания того, что Зак полагал: простая девушка с окраины языка цветов не знает, и его признание останется для нее секретом… Когда он сговаривался с книгой, то выбор цветка он делал скорее для себя, а значит – не лгал, ведь бессмысленно в такой ситуации обманывать самого себя.

– И я, кажется, тоже… – прошептала, вдыхая тонкий аромат бутона.

Книга, будто услышав мои слова, зашелестела страницами. Словно говорила: «Порадовалась, и хватит, пора за дело». И сейчас на меня смотрел параграф «Кратность магической силы. Законы конечности и бесконечности резерва. Контроль первого уровня дара».

Вздохнув, принялась за чтение. Порою смысл текста ускользал от меня, и я чувствовала, что вот-вот увязну в болоте из формул и теоретических выкладок, но все равно продолжала упорно читать. Итогом сражения меня с магической премудростью стала победа оппонентки. Я позорно капитулировала, заснув прямо на раскрытой книге.

Проснулась под утро, резко, как от толчка. Глаза распахнулись, сердце бешено застучало, а я будто подавилось вдохом. Первая мысль была: «Ловец». Вторая: «Как это я так отрубилась?».

Успокоиться удалось не сразу. Лишь когда сон окончательно слетел, и мозг взял власть над эмоциями, я смогла убедить себя, что это был всего лишь кошмар.

Налила себе стакан воды. Потом еще один. Осознав, что за окном раннее утро и весь дом спит, поняла: лучше всего провести время до подъема жильцов за недочитанным уроком.

Время тянулось медленно, я же, упорствуя в своем стремлении добраться до конца параграфа, поняла, что даже самое сильное впечатление от кошмаров пасует перед четкими и стройными выкладками светил магии. Когда я дошла до конца, а знания были разложены в голове по полкам, то вновь клевала носом. Посему, подхватив книгу под мышку, пошла в каморку досыпать.

Повторный подъем отозвался головной болью, ощущением того, что я отдельно, а окружающий мир – отдельно, и желанием еще как следует дремануть. В идеале – пару суток подряд. Увы, Фло была неумолима в своем желании погрузиться в торговую пучину рынка. А мне, поселившейся у нее лишь за правду о себе, но не за звонкую монету, было совестно не помочь хозяйке. Поэтому я встала, оделась и, поминутно зевая, пошла с ней.

Едва вернулась с рынка, как поняла: еще немного – и опоздаю на занятия. К тому же не только учеба значилась в моих сегодняшних планах. Я собралась воспользоваться советом Тэда и подать заявление на мужа, надеюсь, что вскоре – бывшего.

Раз уж ловец меня заверил, что бояться нечего… Уже готовая уйти, я предупредила Фло, что сегодня буду поздно. Старуха тут же хитро прищурилась и уточнила:

– Закавалеришься?

Ее вопрос заставил меня залиться смущенным румянцем, но я честно ответила:

– Нет, хочу написать заявление в Оплот на мужа.

На что услышала категоричное Фло:

– Не торопись. Подожди немного. Ты сейчас личину снимешь, и у тебя больше не будет возможности проверить того красавца, который тебя вчера провожал.

– О чем это ты? – не поняла я.

– О том, что пока ты босячка без роду и племени, то твой новый ухажер во всей красе раскрыться может. Перед побродяжкой же льститься не надо. Так что если ты и будешь ему нужна, то только за себя саму, а не за свои капиталы. Поэтому присмотрись к парню, пока есть такая возможность.

Я задумалась над словами старухи, и, как оказалось, не зря.

До школы добралась без приключений. Занятие же прошло, как всегда, интересно. Зак был замечательным куратором, объясняя самые сложные вещи простым и понятным языком. Я, наконец, разобралась, как контролировать пробуждение своей силы и, самое главное – не давать ей, выплеснувшейся наружу, управлять мной.

– Что для тебя твоя магия? – задал вопрос необычайно задумчивый сегодня Зак.

– Сила, – я пожала плечами.

– Хорошо, – он выдохнул, словно я ответила правильно и неправильно одновременно. – А как ты думаешь, откуда берется эта сила? – куратор словно пытался подвести меня саму к какой-то простой истине, которой я в упор не замечала.

Я же постаралась вспомнить выплески огня и поняла, что во всех случаях им предшествовали сильные негативные эмоции.

– Из ненависти? Злости? – неуверенно скорее спросила, чем ответила я.

– Не обязательно. У многих чародеев первые проявления магии случаются накануне важного события или просто эмоционального и реалистичного сна, после первого признания в любви, наконец, – тут он усмехнулся, словно последние оброненные слова касались и лично его в том числе.

– Значит – эмоции… А уж радостные или нет – это как получится?

– Да, – Зак свел пальцы.

– Шенни, дело в том, что способность к магии – это свойство души, а не телесной оболочки. Есть люди, у которых дух содержит то, что лирики называют искрой. Маги же – резервом. Он заключен в оболочку души. Представь себе сосуд. В спокойном состоянии там воздух. Но вот под действием сильных эмоций стенки сосуда начинают давить, а пространство внутри – сжиматься. Что произойдет с воздухом, когда его пытаются сжать?

– Ветер? – я приподняла бровь.

Думаю, Зак сильно бы удивился, если бы простушка знала о таких понятиях, как избыточное давление и сжиженный газ. Зато мой учитель по естественным наукам, который так усердно вдалбливал мне эти самые термины, схватился бы за голову (впрочем, не в первый раз) от такого «просторечного» ответа.

– Можно и так сказать. Так вот когда сильные эмоции – стенки нашего душевного сосуда – начинают сжимать резерв, то происходит первичный пробой. Сила устремляется изнутри наружу. И чем сильнее были эмоции, тем ярче проявление этой силы.

– А у тебя как было?

Зак отчего-то смутился.

– У меня был конфуз. Я так хотел подарить букет цветов, спеша на свидание, так волновался, что букет гербер просто рассыпался песком в моих руках.

Он еще рассказывал и рассказывал о той, кому должен был сделать свое первое официальное предложение о помолвке, а я словно с головой нырнула в воспоминания того дня. Яркого, солнечного, весеннего. Тогда бонна долго заплетала мне сложную косу, венцом укладывая ее на голове, потом меня мучили тяжелым парчовым платьем, жарким не по погоде.

Когда я спускалась по лестнице, увидела в холле Зака, который стоял растерянный, с кучей песка под ногами. Потом был грозный маменькин крик: «Все договоренности отменяются! Ты, Элеонора, как моя подруга, должна была предупредить о таких «дефектах» сына».

Тогда бонна не дала мне услышать разгорающийся скандал. Резко развернула и, схватив за плечо, повела обратно наверх. Я, шестилетняя так и не поняла, что это было, но Зака с того дня больше не видела. А оказалось, что в тот день он должен был надеть мне на руку обручальный браслет, в знак помолвки.

Мельком глянула на запястье. Тот, который мне застегнул на руку в день свадьбы Грег, я отдала капитану батискафа, чтобы добраться до верфей в день взрыва… А ведь, не проснись у Зака дар, мое запястье могло бы сейчас обнимать его фамильное украшение.

– Я утомил тебя? – голос друга детства заставил меня вынырнуть из воспоминаний.

– Нет, просто подумала: в тот день, когда твой букет обратился прахом, ты здорово волновался.

– Это да. Не каждый день тринадцатилетний пацан осознает, что он теперь наполовину женатый мужчина.

Серьезный тон никак не вязался с лукавыми смешинками, притаившимися в уголках глаз.

– А у тебя как в первый раз получилось?

А вот теперь покраснела я. Причем даже не от вопроса, а от тона Зака. Слишком провокационного, слишком личного. Словно он спрашивал о первом поцелуе, свидании или… Я же вспомнила и того, кто спровоцировал бурю моих эмоций, пробудивших дар.

Проглотила ком в горле и, подняв взгляд, твердо (даже голос почти не осип) ответила:

– Меня сначала чуть не убили, а потом попытались изнасиловать.

А вот столь бурной реакции куратора на свои слова я никак не ожидала. Зак уперся ладонями в стол. Сразу же по отполированной поверхности от того места, где его руки касались дерева, пошли трещины. Они стремительно стали заполняться пеплом, а друг, глядя мне в глаза, явно прикладывая усилия, чтобы сдержаться, прошипел:

– Кто. Эта. Сволочь.

Мне бы испугаться столь сильной вспышки дара, но от такого искреннего участия, от понимания того, что ты кому-то дорога потому, что ты это именно ты, а не миллионы состояния, положение, стало тепло.

Я накрыла своими ладонями руки Зака и тихо произнесла, глядя в его глаза.

– То было в прошлом. У него ничего не вышло. Я вспыхнула факелом.

Его глаза, в которых бушевал шторм, вглядывались в мои. Будто Зак хотел проникнуть в мою голову, вклиниться в воспоминания и лично убедиться, что действительно, то была лишь попытка. На миг вдруг показалось, что он действительно прочел мои мысли, что друг разделил со мной тот нечеловечески страх, который тогда призрачной рукой вцепился в мое запястье, тот наглый тон ловца и огонь, сорвавшийся с моих рук.

А потом Зак наклонился. Близко. Настолько, что я почувствовала тепло его дыхания, которое коснулось моей щеки. Его губы накрыли мои. В этом поцелуе сплелись и боль, и радость, в которую трудно поверить. Его рука, что обхватила мой затылок, пальцы, которые погрузились в волосы… Он ласкал меня. То нежно, то неистово, будто вот-вот сорвется в пропасть и ловил губами последние мгновения наслаждения.

Нас разделял стол, а соединяло… Многое, слишком многое. От детских воспоминания до отчаянной жажды счастья здесь и сейчас.

Мы оба балансировали. Мы пили этот поцелуй взахлеб. Казалось, нам не нужен воздух, нам не нужно время. Только губы, только руки, что стали опорой.

Зак отпрянул первым, отстранился с неимоверным над собой усилием.

– Прости, я не должен был, – его слова поразили меня. – Если ты сейчас залепишь мне пощечину, пожалуешься директору школы, то будешь абсолютно права. Я не должен был так поступать. Я сорвался…

Он бы еще говорил и говорил, если бы не я, обошедшая стол. Приблизилась к нему вплотную и, схватив за рубашку, притянула к себе. Такого поворота он не ожидал. Да что Зак, я сама от себя такого не ожидала. Но, тем не менее, сейчас я целовала Зака. А он, в первый момент опешивший, осторожно прижал меня к себе.

Через лен я чувствовала гулкие удары его сердца. Мои руки, отпустившие ткань, оказались на плечах Зака. Зато мужские ладони были куда смелее. Невесомыми прикосновениями они прошлись по шее, плечам, груди, чтобы потом обнять меня, чуть прогнувшуюся в пояснице, прижать к себе еще сильнее.

Мы пробовали друг друга на вкус, ловили ритм сердца, лаская. Я вдыхала его аромат, присущий лишь ему, в котором угадывались ноты цитруса и имбиря. Зак все углублял поцелуй. Я не поняла, в какой момент его ладони опустились ниже, обхватили бедра и притянули еще ближе, хотя до этого, казалось бы, – уже некуда.

Появилось ощущение, что мир остановился, растворился в этих нежных, но сильных объятьях, что мы одни.

Прозвеневший звонок заставил вернуться в реальность. Я улыбнулась Заку. Он, поднеся мою руку к своим губам, хитро взглянул на меня и с улыбкой профессионального искусителя произнес:

– Теперь, как честный человек, я обязан, – от его тона и взгляда я невольно начала краснеть, и когда пауза затянулась настолько, что щеки горели, Зак добавил: – познакомить тебя с родителями. Возражения не принимаются.

Выпрямившись, он отпустил мою руку и, как ни в чем не бывало, направился к двери. Я же так и осталась стоять рядом с партой. Порою я просто не успевала за стремительными мыслями, меняющимся настроением Зака. Еще толком не успела осознать, что произошло, а у него уже готов план действий.

– Ну же, я жду, – он обернулся в дверях.

– Может не стоит… – я подхватила с парты книгу и прижала к груди, словно щит.

– Пошли, – он вернулся и, взяв мою руку, повел за собой.

На всем протяжении пути до своего особняка он так и не выпустил мою ладонь. Будто боялся, что я могу удрать. Кстати, его опасения были не беспочвенны. Пару раз мне так и хотелось сделать.

Зак улыбался искренне, широко, счастливо. Даже когда он завел меня в малую гостиную со словами: «Матушка, разреши тебе представить одну замечательную девушку», – так и не отпустил руки.

Зато после его фразы в комнате удавленником повисла тишина.

Причина была проста: помимо собственно матушки и отца в гостиной на диване расположились еще две дамы. Причем, если первая – миловидная кокетка в муаре и в повязкой на голове, которую украшало перо, – выглядела вполне невинно, то у второй дамы – в возрасте и в боа – матримониальные планы на одутловатом лице читались крупными рунами.

Зак замялся. Двери открывал он сам по причине малого числа слуг. А перед тем, как войти в гостиную, предупредил, что его матушка всегда в это время пьет чай. На гостей, он, видимо, не рассчитывал.

Матрона, чью шею украшал воротник из крашеных перьев, гневно засопела и в упор уставилась на ака. Но тому было плевать. Словно он каждый день и не по разу практиковался держать такую дистанционную атаку.

Единственный, кто веселился от души в тот момент – это Клим. Он радостно цапнул последнюю слойку с чайного подноса и старательно начал жевать. В тишине хруст сухого теста был столь отчетлив, что все присутствующие невольно повернулись к младшенькому. Под прицелом стольких взглядов Клим совершил невероятное: в один присест сумел запихнуть в рот оставшуюся половину слойки и, старательно работая челюстями, выдал:

– Брат, учти, я за тебя пиджаки донашивал, но потенциальных невест – ни за что, – все это он произнес, кивая на гостий.

При его словах тучная гостья поперхнулась вдохом, а ее дочурка (ибо фамильное сходство было налицо) хихикнула и стрельнула глазками в Клима. Видимо, она-то была совсем не прочь сделать рокировку.

Клим, к слову, не растерялся, и, наперекор собственным же словам подмигнул девице, которая тут же зарделась. Вот только мамашу прелестницы одними подмигиваниями было не усмирить.

– Элеонора, как это все понимать?

Матушка Зака, вытянувшаяся в рюмочку, сглотнула, словно в ее горле засел большой ком, и чуть извиняющимся тоном произнесла:

– Я искренне сожалею, что ввела вас в заблуждение. Но я не знала… к тому же мой старший сын – тут она сделала ударение на «старший», словно говоря: «да, он не подарок, но я все равно его люблю, потому что он мой ребенок, хоть и повзрослевший», – вправе сам принимать окончательное решение.

Тут я поняла, что Элеонора, как бы она ни старалась найти Заку подходящую партию, как бы ни подыскивала невест, всегда знала грань, за которую не переходила: помолвка – помолвкой, но довести ли дело до алтаря – решение сына. Невольно сравнила с собственной матерью: как родительница уговаривала, убеждала меня и довлела над заключением брака с Грегом, описывая его достоинства. Я же, очарованная заботой жениха, и помыслить не могла о том, чтобы остановиться и подумать. А потом… Сама виновата: приняла влюбленность за любовь. Это сейчас осознала особенно отчетливо. Я никогда не любила мужа и не делала свой выбор сама, идя под венец.

В семье же Зака уважали мнение каждого. И, как ни странно, куча разорванных помолвок – тому доказательство.

Матрона раскрыла веер и начала им обмахиваться, ожидая дальнейших извинений. Но вот Зак, чувствовавший себя виноватым и передо мной, и перед матушкой, перебил заговорившую было Элеонору:

– Мама, ваши извинения излишни. Кто должен здесь просить прощения, так это я. И в первую очередь перед вами и отцом, за то, что раньше не познакомил вас с Шенни – моей невестой.

Клим при этих словах братца присвистнул, отец, хранивший молчание и куривший трубку, закашлялся. А я возмущенно уставилась на Зака.

– Ах ты, щенок, – вышла из себя обладательница боа. – Чтобы мою дочь, да за которой приданого три ткацких фабрики и целый чайный сектор на востоке империи предпочесть… этой, – она кивнула в мою сторону. – Да на ней даже платье с чужого плеча.

На скулах Зака заходили желваки, но он ответил тоном, сдержанным и полным предгрозового спокойствия:

– Не с ткацкими фабриками просыпаться по утрам, а с женой, – короткая фраза прозвучала так выразительно, что невольно домысливалось ее окончание: «Впрочем, вам этого не понять».

Но озвучь его Закриан, это было бы словесной пощечиной. Оставшееся же невысказанным, оно позволило даме резко встать, не теряя лица, и, подхватив под ручку дочурку, величественно удалиться, хлопнув дверью.

Зак в который раз удивил меня. Я прекрасно поняла, в какой ситуации он только что оказался. Начать возражать – значит, растоптать женскую гордость (правда, в данном случае скорее имела место все же гордыня). Проглотить выпад этой любительницы крашеных перьев – обидеть меня.

Едва несостоявшаяся теща Зака скрылась, как Клим, откинувшись на спинку кресла, выдал:

– Ух ты! В этот раз даже ваз не разбили! Может, потому, что помолвку еще не заключили? – задумчиво вопросил младшенький, а потом, не дожидаясь ответа, продолжил: – А вот с тем, чтобы представить Шенни как невесту, ты ловко придумал. Надо тоже взять на вооружение. Фиктивная жена – это вчерашний день. Фиктивная невеста – вот это современно.

Родители разом как-то выдохнули от слов Клима, да и я, признаться, тоже. А потом на смену облегчению пришло негодование: этот хитрый плут все подстроил. «Как честный человек», «Ты мне нравишься», романтика, танец, бутон розы… Все оказалось гораздо проще: Зак знал, что отец с матерью приготовили ему новую «кандидатку на обручение», и решил форсировать события. Как ловко он все подстроил. Представил меня этой матроне с дочуркой. Талантливо сыграл в стечение обстоятельств, стервец.

Я сделала шаг в сторону и развернулась всем телом к другу, чтобы высказать все, что думаю о его авантюре, но Зак опередил меня.

– Я не пошутил. Это не фарс. Шенни действительно мне понравилась. Понравилась настолько, что я решил немного поторопить события, чтобы не возникло недоразумений. Если бы матушка так рьяно не пыталась подобрать мне спутниц жизни, то я не имел бы сегодня удовольствия лицезреть взбешенную госпожу Аниту с дочерью Беллой.

– Но я думала… – произнесла матушка Зака рассеянно. – Я же тебе говорила о Бель, я упоминала, что она милая девушка и ей стоит сделать предложение… Вы с ней два раза ужинали у нас.

Ее вкрадчивый голос звучал тихо и… виновато?

– Сын, – от баса отца, вмешавшегося в разговор, я вздрогнула. Так неожиданно он прозвучал. – Мы с твоей матерью, не спорю, подбирали тебе невест, исходя из нашего финансового положения. Да, постыдно пытаться торговать тем единственным, что у нас осталось – именем рода. Но мы никогда, слышишь, никогда, не довлели над твоим окончательным выбором. Потому что мы верили, что и в договорном браке можно найти счастье. Мы с твоей матерью тому пример.

Клим при этих словах отца икнул.

– Вы никогда не рассказывали об этом, – младшенький подался вперед.

– Потому что особо не о чем было говорить. Наша помолвка с Элеонорой была заключена, когда нам обоим было по тринадцать. А через пять лет мы поженились. Влюбились же… чуть позже. Зато раз и навсегда.

Отец Зака с нежностью посмотрел на супругу, а потом перевел взгляд на меня. На пару секунд показалось, что я мишень, перед которой маячит дуло стрелка.

– Знаешь, Зак, несмотря на все твои прежние выходки и даже сегодняшней фортель, я тобой горд. Если ты действительно любишь эту девушку, если готов пойти с нею до алтаря, наплевав на то, что за ней нет внушительного приданого… Я ведь правильно понимаю, что нет? – с какой-то толикой еще не угасшей надежды вопросил отец Зака.

Я усиленно закивала, подтверждая, что да, приданого нет, и растоптала руины его чаяний. Господин Дарк, подтвердив свои худшие опасения относительно моего положения бесприданницы, с ноткой грусти продолжил:

– Так вот, я тобой горд, сын мой, как отец, воспитавший настоящего мужчину. Ведь только настоящий мужчина способен быть честным со своим сердцем.

Дарк – старший еще что-то говорил, столь же благородное. А я начинала понимать, почему род обеднел. У нынешнего главы были слишком возвышенные помыслы при полном отсутствии желания бороться за них. Куда проще продать сына на ярмарке тщеславия, аргументируя это тем, что «мы предложили тебе несколько вариантов, бери тот, который меньше всех противен». В защиту отца играло лишь то, что выбор сына, павший на безродную, он не воспринял в штыки. Хотя судя по тому, как матушка Зака поджимала губы, от моей персоны она была явно не в восторге.

Сам Зак, выслушав речь отца, повернулся ко мне, а потом и вовсе, встал на одно колено.

– Шенни, я, наверное, идиот, – он смотрел на меня снизу вверх, а я поймала себя на мысли, что с таких слов мог начать делать предложение только Зак.

– «Наверное» здесь будет лишним, – тут же прокомментировал Клим, и был удостоен раздраженного взгляда старшего.

– Братец, не мешай, я, может, первый раз в жизни признаюсь в чувствах девушке, в которую влюбился с первого взгляда, а ты…,

«Лезешь под руку», так и читалось в глазах Зака. Клима это ничуть не смутило.

– Зато у тебя такой опыт «репетиций» на «тренировочных образцах», что сейчас ты просто не можешь лопухнуться, – подбодрил старшего младшенький.

Зак заскрипел зубами и, вновь повернувшись ко мне, продолжил уже не столь одухотворенно.

– В общем, Шенни, я идиот. Поспешивший идиот, который назвал тебя своей невестой, даже не заручившись на то согласием. И вот сейчас я прошу тебя принять меня и мою заботу. Ты согласна?

Он все-таки произнес эту ритуальную фразу: «Принять меня и мою заботу», – так говорили те, кто сватался к девушке в рудных кварталах, и те, кто просил руки избранницы в высшем свете. Одна фраза – и для бедняков, и для сиятельных. Я ее слышала второй раз в жизни.

Правда, в первом случае тут же последовал браслет, специально приготовленный Грегом загодя. У Зака такого не было хотя бы оттого, что он все это не планировал.

Дарить украшения на помолвку – прерогатива богатых. Чаще всего – это браслет. Бедняки же, если девушка отвечала согласием, протягивали своей избраннице просто любую вещь, снимая ее с себя.

А отвечать надо было здесь и сейчас: не давала древняя, как сам наш мир, традиция возможности потянуть время многообещающим «я подумаю». Либо «да», либо «нет». Но сразу.

Зак стоял на одном колене, внимательно глядя на меня. Ждал. Я сглотнула. Закрыла глаза и, выдохнув, как перед прыжком в пропасть, резко открыла. Без слов сделала шаг вперед и, протянув руку к шейному платку Зака, дотронулась до черной ткани узелка, развязала его. Затем обернула лоскут вокруг своего запястья.

Отчаянное:

– Ура! Она согласилась! – прогремело из уст Клима в оглушающей тишине.

Я подумала, что идиотов в этой комнате как минимум два. И если один сейчас стоит на колене, то вторая – с перевязанным мужским платком запястьем.

Элеонора отмерла второй.

– Да, неожиданный поворот, сын мой, – она поджала губы, но потом, совершив над собой видимое усилие, продолжила: – Впрочем, в твоем решении есть один плюс: надеюсь, что больше не будет скандалов с разорванными помолвками.

Зак, начавший подниматься при ее словах с колена, лишь виновато усмехнулся. Но чего он совершенно не ожидал, так это того, что произнесет его матушка дальше.

– А то мы с отцом, грешным делом, думали, что ты равнодушен к женскому полу. Знаешь же, сейчас по столице ходит слух, что некоторые мужчины предпочитают юношей. Ты же с таким упорством находил причины, чтобы не идти под венец с красивыми девушками…

– Прости? – только и нашелся, что сказать, оторопевший Зак.

Клим, азартно вертевший головой то в сторону матери, то в сторону старшего брата, веселился по полной, ожидая продолжения столь интересного диалога.

Элеонора, словно не услышав вопроса сына, продолжила, всплеснув руками:

– Какое же оказалось счастье, что ты счастлив не с мужчиной, – и, обращаясь уже ко мне, добавила – Шенни, девочка, подойди поближе. Я хочу узнать о той, которая сумела заставить моего сына добровольно просить своей руки, как можно больше.

Доброжелательный тон, располагающая улыбка – все это никак не вязалось со смыслом сказанного. Да, моя мать и Элеонора не зря были приятельницами. Они друг друга стоили. Будь я простушкой, может, и купилась бы на теплые материнские чувства, которые мне старательно демонстрировали, впрочем, как и свою болезненность: накрытые пледом ноги, безвольно свешенная с подлокотника точеная женская кисть, бледность.

Предположу, что мать Зака и вправду была пару лет назад смертельно больна, и ее недуг окончательно вогнал Дарков в долги, но сейчас, на мой взгляд, она старательно цеплялась за болезнь, как за маску.

Я разозлилась на этих двух: отец и матушка Зака старательно прятали голову в песок от обстоятельств и долгов, в то время как их старший и младший сыновья из кожи вон лезли, чтобы свести концы с концами. Такого потребительского отношения парни могли не замечать лишь по одной причине: сыновья любовь, благодарность и уважение к родителям. Других причин я не видела.

С такими невеселыми мыслями я приблизилась к Элеоноре и взглянула на нее со столь ангельской и кроткой улыбкой, которую культивируют только у истинных аристократок. Ни грамма фальши, зато тонна искренности и участия.

Мать Зака недовольно завозилась в кресле, будто почуяв, что перед нею вовсе не безобидная босячка, которую легко загнать под ноготь. Ее рука, до этого пребывавшая в позе давно и прочно сдохшего лебедя, вдруг приобрела неожиданную проворность и метнулась к столику, на котором лежал лорнет.

Вооружившись окулярами, леди Элеонора уже внимательно изучила свою новую потенциальную невестку и настороженно произнесла:

– Ваше лицо, деточка, мне определенно знакомо. Но где я могла вас видеть?

– В подворотнях рудного квартала? – я решила, что правдоподобность – лучшее оружие против гипотетического свекровища. – Я часто там бываю.

Элеонору перекосило. Решила было добить ее вторым предположением «на кладбище?» и ведь ни разу бы не соврала, я там была совсем недавно, но тут Зак, уловивший наши с его маменькой обоюдные флюиды, вмешался, протянув мне тарелочку с кексом.

– Шенни, обязательно попробуй! Это фирменный матушкин рецепт.

Я глянула на подношение. Судя по всему, этот кекс пекла Элеонора лично. Когда еще спокойно могла ходить. Причем пешком под стол. Даже на вид данное хлебобулочное напоминало капкан и грозило намертво сцепиться с моими зубами при малейшей попытке контакта. Старое, резиновое даже на вид… Да это тесто переплюнет новомодный ныне каучук по всем параметрам! Такого тонкого намека промолчать я еще не получала.

Клим же, с видом профессионального искусителя, тоже держал в руках блюдце и ободряюще мне улыбался. Дескать, попробуй. Как позже выяснилось, братья свою матушку знали хорошо, и по ее тону поняли, что сейчас будет шторм. Поэтому и старались минимизировать его балл, а точнее, устранить его первопричину, попросту заткнув ей рот.

Я же, не ведая нависшей надо мной угрозы, с сомнением посмотрела на кекс. Кекс – на меня своими изюминками, которые за долгую виноградную жизнь успели давно и прочно мумифицироваться в этом тесте повторно. Мгновения размышлений над вежливым отказом стоили дорого. Элеонора коварно произнесла:

– Шенни, дорогая, мне очень жаль, что наше знакомство началось так. Но, чтобы сгладить первое впечатление и познакомить вас с нашей семьей поближе… Думаю, стоит начать с чая и фамильного альбома.

Мне показалось, что я услышала тихий слаженный стон всех Дарков мужского пола, что находились в гостиной. Тем не менее, под чутким руководством маменьки Клим принес целую стопку семейных альбомов, и началась моя персональная пытка. Страница за страницей леди Элеонора показывала мне снимки всех членов рода Дарк. О каждой фотокарточке она говорила с упоением, будь то снимок парадного портрета главы семейства или случайно запечатленный на пленке пухлый карапуз без ползунков.

Спустя час я хотела скрежетать зубами, спустя два – убивать, спустя три – уже всерьез прикидывала, из чего можно собрать арбалет, хотя до этого о строении данного оружия имела весьма смутное представление. На все попытки Зака и Клима спасти меня из этого фотоальбомного рабства Элеонора веско возражала:

– Девочка должна знать о будущем муже все!

Под этим пугающем «все» скрывался и малыш с соской во рту, отчаянно дубасивший ложкой старика с лихими кавалерийскими усами, и прыщавый юнец, и даже парень в форме студента магистериума.

– …А вот это он на втором курсе. Тогда как раз умер дедушка, и у Зака произошел всплеск резерва, позволивший ему открыть дар полностью, – Элеонора постучала пальчиком в снимок. На фотокарточке Зак был не по годам серьезен. – Вы, Шенни, вероятно не знаете, но и в магической школе, и при поступлении в университет магии Закриан был ветровиком, а тут такая неожиданность… душевные переживания по поводу кончины дедушки, с которым он был очень близок. Как итог – Закриан не только достиг уровня шторма, но даже мог бы стать ловцом – силы открыть проход в лабиринт у него хватало с избытком. Его даже в шутку называли ловцом душ, – с гордостью закончила леди.

– Я не единственный во всем магистериуме, кто по уровню дара равен ловцам, – попытался откреститься от такой похвалы Зак. – К тому же сила в полной мере проснулась слишком поздно для того, чтобы поступить на учебу в Оплот.

– И слава Перстололикому! – вырвалось у меня невольно.

Элеонора фыркнула и сдалась, решительно захлопнув альбом. Похоже, ее, как и меня, изрядно раздражало это рассматривание снимков и рассказы. Но она по наивности надеялась, что дитя трущоб не выдержит первым. Три раза «ха!». Да я даже на коленях у отца не засыпала, когда он вещал об очередных дузах и шахтах. Потому что главным было то, что я вообще рядом с отцом. Не важно, что он говорил, главное, что он держал меня, мелкую, на руках. Внимательно слушать – вот моя плата за то, что удавалось отвоевать кусочек папиного внимания меж очередных разъездов. Так что Элеонора сильно просчиталась.

Надев на себя вновь маску бледной немочи, она откинулась на спинку кресла, и вскоре наше изрядно затянувшееся чаепитие наконец-то подошло к концу.

Когда же Зак провожал меня домой, то виновато заглядывал в глаза, о какой бы ерунде мы не говорили. А потом и вовсе остановился посреди дороги, и, держа меня за руку, признался:

– Шенни, ты удивительная. Я влюбился в тебя с первого взгляда, как только увидел в приемной. А сегодня, когда вошел в гостиную и понял, что моя матушка в очередной раз хочет осчастливить меня… Я не мог допустить, чтобы ты решила, что я и Бель… – он резко выдохнул: – Ну почему, когда красноречие особенно необходимо, я не могу найти слов? В общем, Шенни, считай меня эгоистичной сволочью, которая не захотела тебя терять.

– Для бесчестного человека у тебя слишком честные поступки.

– Скажи, ты правда согласилась стать моей невестой? – Зак был серьезен. Он ждал моего ответа, напряженно вглядываясь в мое лицо.

А я… Как сказать, что решающей причиной ответить «да» стало то, что поняла: в случае моего отказа, чтобы там ни говорили о пожеланиях счастья и взаимопонимания мать и отец Зака, на него бы насели с утроенной силой в плане помолвки с этой Бель.

Зак словно угадал по моему молчанию невысказанное, и заговорил сам:

– Шенни, эта помолвка тебя ни к чему не обязывает, но я сделаю все, чтобы ты не пожалела о своем выборе.

– И как же? – произнесла я с толикой любопытства.

– Для начала ты должна знать: у меня есть коварный план, – в тон мне ответил Зак.

– Целый план? – улыбнулась я.

Отчего-то хотелось кокетничать, шутить, забыть обо всем и просто наслаждаться моментом.

– Серьезные цели всегда требуют тщательных планов. Вот, например, сейчас я осуществляю первый пункт. Пытаюсь развеселить девушку, которая мне понравилась.

– А есть и второй?

– Конечно.

– И какой же?

– Сказать о том, что беззаботная жизнь некой Шенни закончилась, и перед ней встала проблема официальных ухаживаний одного целеустремленного джентльмена.

– Так-таки официальных? – поддела я Зака.

– Официальнее и серьезнее некуда.