Глава 9

Двенадцатью часами ранее

Тэд

Ловец вышел из лабиринта. Хмыкнул и, нарошно пошатываясь, направился к двери. Над ней призывно сияла огнями вывеска: «Игорный дом Брукса».

«Ну что же, посмотрим, какие тут шулера», – про себя подумал Тэд. Отчего-то он был уверен, что Руферт, тот аристократ, что проиграл покойному Томасу изрядное состояние, сегодня здесь. Предчувствие встречи переплеталось со странной тревогой, что предшествует неприятностям, и Тэду это не нравилось. Но, тем не менее, он расхлябанной походкой подвыпившего гуляки зашел внутрь.

Тэд помаячил в дверях, обводя зал мутным взглядом. Шагнул, икнул, чуть не споткнулся, но взмахнул руками и выровнялся. Причем исполнил он все это с той грацией и ловкостью, что присуща лишь принявшему на грудь. Кто-либо трезвый ни за что не сумел бы повторить все виртуозные прогибы и чертыхания, оставшись при этом на ногах: обязательно бы поприветствовал носом изрядно потоптанный ковер или повис бы на швейцаре, или разбил губу о стойку.

Плечистый молодчик в ливрее, который скорее выполнял функции вышибалы, чем портье, окинул подвыпившего гостя игорного дома цепким взглядом, и, оценив на глаз платежеспособность Тэда, решил: такого можно и пропустить в почти приличное столичное общество.

Девушка за стойкой, в чьи прямые обязанности входило приветствие посетителей и сопровождение их в собственно игорный зал, недовольно зыркнула на вышибалу – швейцара. Ей гость, заглянувший под утро, когда самый азарт игры уже постепенно сходит на нет, не понравился. Но она профессионально сцепила зубы в приветственном оскале, поправила накрахмаленные манжеты на форменном платье зеленого сукна и заученно произнесла:

– Мы рады приветствовать вас в нашем «Игорном доме Брукса».

Тэд, к этому времени благополучно добравшийся до стойки, облокотился на нее и дыхнул на девицу спиртовым амбре.

Та даже не поморщилась, продолжая улыбаться и воровать приветственную речь. А потом, когда посетитель кивком головы подтвердил, что понял услышанное и положил на стойку входные пять талеров, попросила следовать за ней в игорные комнаты.

Тэд периодически икал, вертел головой и глупо улыбался. Ему даже иногда улыбались в ответ. Правда, в основном полуголые девицы. Одна из них, лежавшая сейчас на столе с обнаженной грудью, держала в руках бокал с красным вином и попеременно обмакивала в рубиновую жидкость то один сосок, то другой. Игроки за этим самым столом отбросили карты и увлеченно наблюдали за действом. Кто-то даже выкрикнул, что готов купить бокал с вином из рук красотки за десять талеров, его тут же перебили ценой в двадцать, и началась торги.

А Тэд чуть не споткнулся: обнаженная дева полусвета была очень похожа на Шенни.

Ловец выругался. Что ж ему всюду, как помешанному, мерещится эта пигалица?

– Покер, бридж или, может быть, рулетка? – не останавливаясь, чуть повернув голову назад, осведомилась идущая впереди.

Тэд протянул весьма глубокомысленное: «Ээээ…», и девушка мгновенно сориентировалась.

– Чтобы определиться с выбором или просто отдохнуть, у нас есть замечательный бар и комнаты уединения на втором этаже, – она кивком головы указала на лестницу. – А здесь, на первом, игровая зона.

Тэд лишь хмыкнул. Этот игорный дом, приличный лишь снаружи, изнутри был по сути элитным борделем для столичной аристократии: второй этаж для блуда, первый – для игры. Здешние девушки делились на два типа: яркие ночные бабочки в полупрозрачных одеждах и вот такие серые мыши, как его провожатая. Последних специально одевали невзрачно, да и внешность подбирали невыразительную, чтобы никто не зарился на обслугу. Ведь если и прислуга будет смазливой, то гость может выбрать ее в качестве развлечения. Тогда кто будет работать, убирать и подавать напитки?

«Интересно, отец Шенни предпочитал первый или второй этаж?», – невольно подумал Тед и выругался про себя: вновь он вспоминает об этой заразе!

Ловец шел, а перед ним мелькали спины, лица, и в воздухе разливался сладковатый душок. Так пахнет дорогой алкоголь, смешанный с духами и потом. Аромат азарта, проигрыша и победы.

Наконец провожатая подвела его к одному из кресел и, сообщив, что он может располагаться и сейчас ему, как гостю, принесут бренди, удалилась.

Тэд покачнулся с пятки на носок и, бросив пиджак в пустое кресло, направился нетвердой походкой к столу.

План его был прост: сесть и начать выигрывать. Рано или поздно к «везунчику» подсядет кто-нибудь из катал, возможно, и сам Руферт. Ведь, судя по сведениям, именно здесь он чаще всего и играет.

В том, что он выиграет, ловец не сомневался. Тэд чувствовал ложь. Блеф всегда дразнил кончик его языка вкусом лимона и кислых яблок. Посему он, недолго думая, сел за первый попавшийся покерный стол.

Плюхнулся на пустой стул и лишь потом чуть пьяно осведомился у игравших:

– Я не помешаю?

На него покосились все трое.

– Занято, – шлепая картой по столу, выразил общее мнение носатый франт в расстегнутой на верхние пуговицы рубашке.

Тэд мельком глянул на этого парня. Отметил чуть засаленные подтяжки, галстук – бабочку, что сейчас оказался развязан и свисал концами на грудь хозяина, перекинутый через шею. Ткань его лишь выглядела дорого, но Тэд определил на глаз: шелк поддельный, из дешевых. Как отличать фальшивку от настоящего, он узнал не от одной из любовниц, что было бы логичнее всего, а у мужчины, продавца шляпного салона, с которым делил съемную квартиру, когда только приехал в столицу, и жалованье стажера не позволяло большего.

Сосед оказался изрядным пижоном и сердцеедом, но чего у него было не отнять – это любовь исключительно к шелковым шейным платкам. Хотя стоили те изрядно. Как-то раз на вопрос Тэда: отчего продавец спускает треть своего жалования на полоски ткани шириною в ладонь, повеса усмехнулся и заявил, что только мужчины не обращают внимания на то, поддельна ли шелковая ткань. А вот красотки… Они именно по таким мелочам и вычисляют, сколько у кавалера за душой, и стоит ли принимать ухаживания, давать авансы. А щеголь до этих самых авансов был жаден и предпочитал делать горизонтальные вложения в семейный бюджет еще до того, как речь зайдет о свадьбе.

Тогда-то сосед и просветил Тэда, как легко отличить поддельный шелк: стоит лишь присмотреться к заломам на ткани. На настоящем будут едва заметные складки, а искусственный весь сомнется.

Эти мятые складки и убедили ловца в том, что сидящий перед ним носатый – вовсе не тот, кем пытается казаться. Образ богатенького прожигателя жизни получился у франта весьма достоверным, вот только поскупился он на натуральный шелк. Зато остальные двое за столом: рыжий парень и тощий, как щепка, мужчина, были именно теми, кем казались.

У худосочного на породистой роже крупными рунами было выведено «аристократ», а золотые родовые кольца на руках это лишь подтверждали. Веснушчатый был не так знатен, но богат. И дело даже не в его одежде, а в охранном браслете. Этот амулет, прозванный цепным псом бездны, охранял своего владельца почище дюжины умелых воинов, и стоил, соответственно, как пара южных секторов.

«Шулер «обувает» двух богачей», – подумал Тэд, а его рука уже достала из кармана брюк сотню талеров. Мятые купюры легли на стол.

– Может, это заменит мне билет в первый ряд?

Носатый глянул на деньги, потом на «подвыпившего» Тэда и нарочито нехотя согласился:

– Но только на один акт, пьеса уже близится к завершению.

Ловец кивнул. А потом на столе появилась новая колода и фальшивый аристократ, перемешав карты, предложил новичку подрезать. Тэд, изображая парня навеселе, наугад ткнул в кромку.

Послышались сдержанные смешки от рыжего и худого. Ну да, сейчас эти двое, глядя на новичка, пахшего бренди, заранее уже чувствовали себя победителями. Пока, во всяком случае…

Носатый раздавал не спеша, но в этих обманчиво вялых движениях Тэд увидел мастерство истинного каталы. Такому легко скользнет в ладонь туз, чтобы потом перекочевать до нужной минуты под манжету, или пара королей обзаведется меткой на ребре рубашки.

На улицах, в бытность щипача, Тэд видел подобное мастерство не раз, и то, чем заканчивали такие умельцы, не успей вовремя смыться с кушем – тоже. Но сейчас задача ловца была отнюдь не поймать каталу за руку. Потому Тэд сделал вид, что не заметил, как виртуозно ему подсунули не ту карту, очередь которой шла. «Наверняка мелочевку скинул, стервец», – про себя подумал ловец, беря сданные карты. Он оказался прав. Благодаря стараниям носатого ему в руки прыгнула лишь пара шестерок.

Впрочем, Тэд не сильно отстал от рыжего с тощим. Те хоть и не кривили лиц, но ловец кожей ощущал их недовольство.

Догадка относительно того, что пришло к двум другим «обуваемым» оказалась верной, когда все вскрылись. У обладателя браслета был марьяж, у надменного аристократа – и вовсе старшая карта, к которой даже товарку не поставишь. Зато у носатого красовалось целых две пары.

– Без обид, – с этими словами он сгреб сто талеров Тэда.

Зато во второй партии ловец уже не филонил. Блеф против блефа. Ложь против лжи. Вкус яблочной оскомины на языке, щедро приправленной лимоном.

Казалось, что даже воздух между шулером и ловцом заискрился. И рыжий, и тощий спасовали, поняв, что и сейчас победы им не видать, а вот катала и бывший щипач сверлили друг друга пристальными взглядами.

– Откуда же ты такой взялся? Раньше тебя здесь не видел, – держа перед собой веер карт, вопросил носатый.

– Откуда взялся, туда не вернусь, – ответил расхожей среди выходцев из рудного квартала фразой Тэд и жестко усмехнулся. – А вот ты кто такой?

– Я, в отличие от залетных, постоянный клиент. Руферта здесь все знают.

– Интересное имя, прямо как рафинад, – задумчиво протянул Тэд, подивившись своему везению. Пальцем в небо, а попал.

Сейчас и Тэд, и Руферт были обманчиво расслаблены. Как два тигра, что неспешным шагом ходят по кругу, глядя на противника, чтобы в следующий момент сцепиться в отчаянном броске. Они оба поняли, что стоят друг друга.

– Занятно слышать рассуждения об именах от того, кто не представился.

– Теодор, – небрежно обронил ловец.

– Ну, Теодор, берешь прикуп или вскрываемся?

– А может, поднимем ставки? Скажем, имя против имени?

Тэд бил наверняка. Проиграть имя что для аристократа, что для уважающего себя каталы равносильно отрубанию руки: жить можно, но жизнь уже точно никогда не будет прежней. Свои же заклюют.

– Еще скажи жизнь против жизни, – словно в шутку возразил Руферт, но глаза при этом оставались серьезными. Иногда от противников стоит избавляться быстро и кардинально.

– Зачем жизнь? Душа в залог мне ни к чему. А вот как насчет правды против правды?

– А если я не хочу знать твою правду?

– Хочешь, – уверенно возразил Тэд, – иначе ты бы не вел со мною этот разговор.

Рыжий и тощий лишь переводили взгляды то на пьяного новичка, что вдруг протрезвел, то на благородного, который неожиданно овладел лексиконом гильдии воров.

– Ну, так как? Играем? – прищурился ловец.

– Правда против правды? Принимаю. Честные ответы на три вопроса. Любые, – Руферт сжал губы.

Когда они вскрыли карты, то носатый не сдержался и сочно выругался. Его стрит не выстоял против фулхауса наглого блондина.

– Хотелось бы получить выигрыш, и немедля.

– Прямо здесь? – Руферт выразительно посмотрел на сидевших за столом, а потом с издевательской ноткой добавил, обращаясь к тем, чьи карманы он потрошил всю ночь: – Господа, мы временно должны вас покинуть.

С этими словами он поднялся. Тэд последовал его примеру. По лестнице шли молча. Правда, относительная тишина длилась недолго.

– Чувствую себя прямо как девочка из нумеров, – бросил Руферт. – И иду, к слову, туда же, с каким-то типом, который напоминает клиента шлюхи.

Он толкнул первую попавшуюся дверь. «Комната для уединений» оказалась свободной.

– Прошу, – жестом зазывалы он пригласил Тэда в номер и добавил: – Карточные долги нужно отдавать.

Тэд преступил через порог и сделал два шага вглубь комнаты, когда спиной почувствовал опасность. Ловец резко прыгнул вбок. Вовремя. Метательный нож просвистел совсем рядом, чиркнув по рубашке и располосовав ткань, впился в деревянную спинку кровати. От второго лезвия он увернуться уже не успевал.

Последней его мыслью перед падением было: «Попался, как щенок-первогодок!»

Пол встретил Тэда в лучших традициях необоснованного выговора начальника, жестко ударив по самому больному – мужскому самолюбию. Несколько заноз тут же впились в ладонь, будто ставя метку. Ловец перекатился и не глядя швырнул пульсар.

Сгусток плазмы впечатался в косяк, не задев каталу, зато сухое дерево тут же занялось.

Руферт отправил в полет третий нож.

Доля секунды, чтобы сделать выбор: увернуться и сохранить шкуру, или принять клинок и пустить в ответ аркан.

Тэд выбрал второе. Не из благородства. Просто он отчетливо понимал, что уход из-под этого лезвия – всего лишь миг отсрочки. Доля секунды, за которую могут как вновь попытаться его прикончить, так и улизнуть.

Ловец чуть подался вперед, навстречу ножу, и тот вгрызся своим острием в правое подреберье. Боль прошила, вспорола грудь, выбивая воздух, скручивая и выворачивая наизнанку. Но Тэда это не остановило. Аркан бездны, что не просто обездвиживает противника, а начинает пить его жизненные силы, считался условно – запрещенным. Зато плетение давало гарантию: попавший в него точно не сбежит.

Руферт заорал, но его крик заглушил звук упавшего косяка: дверь уже была вся в огне, и пожар медленно начал расползаться по комнате, поедая ткань, которой были обиты стены, закусывая ковром, плотоядно облизываясь на кровать.

Сознание Тэда норовило отправиться погулять куда-нибудь подальше от больного на всю голову хозяина, но ловец, упрямо сжав зубы и усилием воли прогнав мельтешащие перед глазами цветные круги, начал вставать.

Раненый поднимался под крик все больше похожий на агонию: катала метался в путах аркана, а те рассекали его кожу, резали ее, впиваясь в вены, пропитываясь кровью, и, крепчая, затачивались до остроты лезвия.

Тэд, цепляясь за кровать, встал. Сначала на четвереньки, потом, уперев ладони в колени – разогнулся. Он не стал вынимать лезвия – слишком велика была вероятность того, что просто упадет, когда кровь хлынет из раны потоком.

До стены, к которой оказался прикован Руферт, было всего пять шагов. Пять шагов, как пять миль по дороге из битого стекла, когда из обуви – лишь босая кожа ног. Тэд прошел свой личный путь боли и уперся рукой в стену. В паре футов от его пальцев языки огня плясали свой безумный танец.

– Умирать, так вместе? – выдохнул в бледное до синевы лицо каталы ловец.

Руферт, в полной мере осознавший, что вот эта минута – возможно, последняя в его жизни, забился еще отчаянней. Ему было уже наплевать на то, что путы способны перерезать его горло, отсечь руки, располовинить. Он рванул в безумном порыве, в одном лишь желании – жить.

– Не хочешь подыхать? – понимающе спросил Тэд и добавил: – И я не хочу… А придется. Хотя у тебя еще есть шанс… Говорят, что правда и только правда способна разорвать этот аркан.

Он блефовал, но лгал, как дышал, настолько правдиво, что и сам в этот момент почти верил в свои слова. Тэду было плевать, что сказанное – обман, что снять аркан может только лишь тот, кто его создал. Или путы опадут сами, со смертью их хозяина. Главное, что Руферту об этом было невдомек.

Катала сглотнул, но в его рту все равно остался вкус злости и отчаяния. Проиграл. Просчитался в этой короткой схватке.

Руферт был из тех, кто привык рисковать, но не сумасбродно, а расчетливо. Поэтому он, как бы сейчас ни желал убить наглого блондина, согласно кивнул. Хотя катала уже был уверен, что его нынешний противник, который (и это было уже очевидно), никакой не праздный повеса, скорее – наемный убийца, пришел за его испугом, а может – и вовсе за жизнью.

Губы Руферта сжались, по лицу катился пот вперемешку с кровью – одно из лезвий аркана пришлось на лоб.

– Все, все с – с – скажу, – хрипя, подтвердил он. – Только дураки умирают в благородном молчании. Я предпочитаю жизнь.

– А как же благородство аристократа? – Тэд сцепил зубы от боли, но его язвительную натуру это не удержало.

– Благородство… Да самый благородный в этой комнате – прожженный ковер. Он один молчит, как заправский аристократ, и все терпит, – не остался в долгу катала. – Так ты подставился лишь за тем, чтобы побеседовать о благородстве? Тогда могу сказать одно: ты знаешь толк в светской беседе.

– Томас Элгрис, помнишь такого? – зло оборвал его Тэд.

Руферт выдохнул, словно из всех вопросов ему задали самый неожиданный и легкий.

– Помню – помню… Я ему знатно проигрался три года назад. Думал все, в долговую яму сесть придется. А старик возьми, да окочурься.

– А не ты ли помог ему отправиться на тот свет? – ловец впился в лицо шулера взглядом, подмечая и упрямо поджатую нижнюю губу, и расширившийся от боли зрачок, и тяжелое сиплое дыхание.

Руферт сглотнул ком в горле и через силу произнес:

– Нет, не я. Да, были мысли такие, не скрою, но не успел.

Зато огонь – прожорливая тварь, поспевал везде и всюду. Он уже закусил меблировкой и полукругом выплясывал около стены, где так по-светски беседовали два бывших игроков.

Тэд выматерился.

Зря. Все зря. Этот стервец не врал. Не было ни капли лжи, ни привкуса вранья в его словах. Ловец чувствовал. Щелчок пальцами, и путы аркана опали.

– Беги, спасайся, – не глядя, бросил Тэд.

Почему-то он был уверен, что сейчас катала не нападет, не будет добивать, и оказался прав.

Руферт отпрянул от стены, а потом удостоил раненого задумчивым взглядом.

– Это все, что ты хотел узнать? – неверяще спросил он, стоя рядом с границей ревущего пламени. – Только про то, не я ли порешил старика Элгриса?

– Да, только это, – процедил Тэд.

– То есть, ты чуть не прибил меня, а я едва не угробил тебя лишь затем, чтобы прозвучало всего одно: «Нет?». Я-то уже с жизнью простился, думал, что меня заказал кто-то из серебряного квартала, где я знатно подчистил карманы тамошним. А тут…

Катала откинул голову назад, глядя на занявшуюся потолочную балку, и хохотал. Этот смех, отчаянный, сумасшедший, бил наотмашь, резонируя с криками за стеной пламени. Пожар ринулся и в коридор.

Смех оборвался резко. Руферт мотнул головой, и, напружинившись, был уже готов прыгнуть в огонь, чтобы потом, выбив окно, выбраться из полыхающей комнаты, но в последний момент развернулся:

– А ты мне даже понравился. Люблю психов.

– Извини, я больше по девочкам. Мужчины не в моем вкусе, – съязвил Тэд.

– Ты смотри, не зарекайся, – шутя, откликнулся Руферт. – Но если выживешь, и нам удастся свидеться, буду рад.

– Да иди ты…

– Ну как скажешь… – с этими словами Руферт исчез в пламени.

Ловец же, едва не упав, но сумев удержать равновесие, выдохнул и нетвердой рукой открыл вход в лабиринт.

– Надеюсь, что твою рожу я больше не увижу, – прошептал Тэд вслед шулеру.

В мир без теней он уже не шагнул, рухнул. Точка выхода была не далеко, но вот сил добраться до нее – еще меньше.

Все – таки он сумел. Последний рывок, как шаг в бездну, но вместо объятий первородной тьмы его лоб поприветствовал дубовый косяк. Тут же обмякшее тело упало на ступени лекарской. Вышедшая на порог сонная сестра милосердия плотнее запахнула шаль, кутаясь в нее под порывами стылого утреннего ветра, и увидела, что у ее ног лежит истекающий кровью мужчина.

Женщина лишь вздохнула и присела перед раненым. Деловито нащупала сонную артерию, а потом, обернувшись, крикнула в глубь коридора:

– Базир! Порезанный. Помоги затащить.

Ей нехотя отозвался баритон, сдобренный изрядной долей дремы.

– Да иду я, иду…

А дальше были носилки, операционная, холод. Под тихое, но вынимающее душу своей монотонностью бурчание уже немолодой лекарь латал в Тэде прореху шелковыми нитями, останавливая кровь заклинаниями. Скупые, выверенные движения сестры милосердия, подававшей пинцеты, зажимы и вату словно говорили – для них это повседневность. Вот так, каждый день видеть кровь и боль. Сначала спасать жизнь, а потом уже разбираться – кого именно они отняли у смерти.

В себя Тэд приходил медленно: бред цеплялся за него, как радушный хозяин, что не хотел отпускать засидевшегося допоздна друга в гостях и все норовил предложить ночлег. Но ловец все же сумел выбраться. Правда, реальность оказалась почище любого бреда. Механический вестник, сидевший в ногах кровати, щелкал клювом, хлопал перьями и вещал голосом мессира:

– Не притворяйся, я же вижу, что ты уже пришел в себя! – Шейный шарнир вестника заскрипел, когда тот закрутил головой. – Скажи мне, Ронг, за каким лядом ты полез под нож? И самое главное, где? Хотя про «где», дай сам угадаю. Вчера поутру загорелся игорный клуб…

Тэду отчаянно захотелось помотать головой, чтобы прогнать галлюцинацию. Но ослабший организм смог выполнить только часть миссии.

Чуть повернувшись, ловец сумел узреть рядом с собою начальника. Злого, переполненного праведным гневом мессира Логана. Тот стоял рядом с окном, курил свою излюбленную трубку и барабанил пальцами по подоконнику. Тэд, глядя на него, искренне пожалел, что это, увы, не галлюцинация. Лучше уж пусть бы механический вестник оказался говорящим голосом начальника, чем сам глава столичного Оплота явился собственной персоной.

Птица недовольно хлопнула крыльями, будто почуяв, что думы ловца – о ней.

– Подожди, сейчас вот задам взбучку одному паразиту, и напишу ответ. Терпи, – обратился мессир к птице.

Та скрипуче чирикнула, и замерла механическим истуканом. Начальник меж тем решил высказать Теодору все, что думает о нем самом, и конкретно – об умственных способностях подчиненного. Начал Логан издалека:

– Это же надо было тебе такое выкинуть! Ты хоть понимаешь, дурень, что взял и чуть не сдох посреди полного здоровья!

«Дурень» усиленно молчал по двум причинам: по опыту знал, что пока начальство не выпустит пар, перечить – опасно не только для жизни, но и для зарплаты, а во-вторых, осипшее горло не располагало к словесным баталиям.

– Ты думаешь, что мне надо чесать нервы? Разочарую, у меня есть жена, чтобы их портить! А вот подчиненные должны лишь радовать! Дела раскрывать, души сбежавшие ловить… А ты? Ты что, с мозгами поссорился? Какого ты вообще туда поперся, и что произошло?

Логан отвел душу и теперь задал вполне конкретный вопрос, на который нельзя было не ответить.

Тэд сглотнул. Пересохшее горло драло, но сил дотянуться до стакана воды не было. Межреберье, туда, куда угодило лезвие, жгло, руки дрожали, во всем теле ощущалась тяжесть, словно его придавило мраморным надгробием. Ловец еще раз сглотнул и сипло произнес:

– Так по делу и пошел.

Он понимал, что всего рассказывать нельзя. Иначе всплывет, не хуже утопленника по весне, и правда о том, откуда он узнал о подмене душ в барьере. Но кто сказал, что нельзя лгать полуправдой?

– Да неужели? – выразил здоровое удивление Логан, пыхнув дымом в свои вислые усы из зажатой меж зубов трубки.

– Да, – упрямо возразил Тэд и пояснил: – та мелкая зар… – осекся он, но тут же исправился: – Мой якорь… Мы договорись, что она рассказывает о себе все, что мне нужно знать о ней, чтобы не потеряться в лабиринте, в обмен на услугу.

– И какую услугу? – начальник хитро прищурился.

Он знал, что его подчиненные – далеко не альтруисты, к тому же по отделению уже пошел слушок о том, за каким занятием застали Ронга позавчера ночью, когда подозрение в побеге души из барьера пало на ловца. Так что, скорее всего девица просто расплатилась с ним телом за помощь.

– Я обещал найти убийцу ее отца.

– И кто же ее отец?

– Вы не поверите, если я скажу.

Логан действительно не поверил. Закашлялся дымом и даже отложил трубку на подоконник.

– Ты хочешь сказать, что вот эта финтифлюшка и есть та самая… И ее отец не погиб, а его убили?

Тэд лишь смежал веки в знак подтверждения своих слов.

– Ну дела… – только и протянул мессир.

Механический вестник, то ли потеряв терпение, то ли решив размять свои шестеренки, тоже возбужденно захлопал крыльями и заклекотал.

– Железяка, не мешай мне впечатляться, – цыкнул на вестника мессир.

«Железяка» обиженно щелкнула клювом и надулась от важности и презрения к двуногим людишкам, став точь-в-точь, как полисмен на престижном перекрестке.

– Стало быть, это твое приватное расследование «по личной просьбе» и привело тебя к такому состоянию? – начало вкрадчиво начальство, и, дождавшись, пока подчиненный слегка расслабится и потеряет бдительность, гаркнуло: – А с основным делом как прикажешь быть?

Тэд стоически выдержал натиск и упрямо мотнул головой, отчего перед глазами вновь замаячила закольцованная радуга:

– Я завтра же приступлю к работе. У меня есть предположения, что…

– Приступит он, – резко оборвал мессир. – Лежи уж, поправляйся, а дело я хоть тому же Лурку передам.

От упоминания заклятого коллеги у Тэда резко повысилась регенерация, тонус и улучшилось самочувствие. Словно в ловца за раз влили бодрящего эликсира (настоянного на скипидаре) и засветили в лоб заклинанием моментального заживления ран (и не важно, что две трети пациентов это самое заклинание враз переводило в клиентов некроманта, и лишь одну треть поднимало на ноги).

– Я себя знаю, а вы думайте обо мне, что хотите, господин Логан, но завтра я приду в отделение и приступлю к своим служ…

– Ты это серьезно? Намерен приползти на службу? – подозрительно уточнил начальник.

– Если вы намерены передать дело другому ловцу, то да, – мужественно ответил Тэд.

– Нет, вы только посмотрите на этого задохлика, – обратился собеседник к штукатурке на стенах. – Лежит, еле языком ворочает, а вздумал шантажировать свое непосредственное начальство! – то ли восхитился, то ли вознегодовал мессир.

– Просто у меня чувство, нет, я даже уверен, что убийство отца этой Шенни и побег души из плетения барьера как-то связаны, – Тэд прошелся по самому краю откровенности.

– Уверен? – Логан впился в лицо ловца внимательным взглядом.

– Абсолютно, – упрямо сжал губы Тэд.

– Ну, раз так уверен, тогда к вечеру чтобы на моем столе лежал отчет. Оставляю тебе вестника, перешлешь с ним, – начальник кивнул на механическую птицу.

Железная сорока недовольно щелкнула клювом, наклонив голову вбок. Роль сиделки явно ее не прельщала. Начальство же, взяв с подоконника недокуренную трубку, степенным шагом удалилось, напоследок обронив, что по итогам отчета оно решит, оставлять ли дело за ловцом Ронгом.

Едва мессир ушел, как пациент целильни развил небывалую для недавнего кандидата в трупы деятельность: затребовал себе бумагу и перо. Правда, когда оказалось, что рука дрожит, а чернила того и гляди опрокинутся, испортив и казенное постельное белье, и хорошее отношение сестры милосердия к больному, ловцу пришлось довольствоваться маленьким карандашом.

Отчет Тэд выводил старательно и очень аккуратно, хотя руны все равно прыгали, как горные бараны, Но Ронг, взмокший от пота и напряжения, выводил слово за словом, пытаясь облачить полуправду в казенные фразы. А еще объяснить начальству (и самому себе заодно) почему он выступил как частный сыщик, а не как наделенный властью ловец.

Тэд перечислил всех подозреваемых по делу Томаса Элгриса от Грегора до супруги покойного, Ангелины. Шесть имен, из которых он мысленно вычеркнул Руферта.

Едва поставив точку, ловец задумался о главном: а как все это подвести к тому, что два дела (убийство Элгриса и организация побегов душ из барьера) связаны, при этому не подставившись самому.

Он закусил карандаш. Механическая сорока начала перебирать лапами в нетерпении. Где – то там, меж стальных шестеренок находился кристалл, в который запаяна сущность. Иногда – это была прана, иногда – магическая искра, отданная магом – создателем добровольно, частица его дара. Или, как вот у этой сороки, отловленная в лабиринте заблудившаяся душа воровки. Домушница, умершая, но не сумевшая уйти за грань (видимо, в довесок к украденному добру она прихватила еще и проклятие скитающегося привидения), призраком слонялась по миру без теней. В Оплоте ей предложили отслужить десять лет вестником, взамен избавив от проклятия и сопроводив за грань. Она согласилась.

Эта сорока была личным вестником мессира и сейчас вовсю недовольно вертела головой, кося на раненого Тэда своими глазами – бусинами. И тут ловца озарило. Он, ухватив музу за подол, начал вдохновенно сочинять. О том, как нашел в лабиринте дух Томаса, связанного проклятием, и как тот поведал ему об отсекателе. О том самом отсекателе, выловленном Тэдом на месте побега чокнутой души.

Закончил ловец свое письмотворчество уже ближе к закату. Сложил листы вчетверо и вложил их в раскрытый сорочий клюв. Птица, зажав послание, лишь черканула в воздухе хвостом и улетела, стрелой миновав открытую форточку.

Тэд же, наконец, уделил должное внимание подносу с давно остывшим обедом: уха, лепешки, кисель. Простая еда показалась деликатесом, поскольку была приправлена лучшим в мире соусом – голодом.

Расправившись с едой, ловец взял в руки листок и карандаш. В этот раз исключительно для себя. Он написал в столбик шесть имен:

Грегориан Энроу, он же Грегор Элгрис

Дуглас Шарфилд – деловой партнер Элгриса.

Абрам Тро – конкурент Томаса.

Стенфилд Мьярик – друг семьи Элгрисов.

Карлос Ренье. По словам призрака – лучший друг самого Томаса.

Руферт – должник.

Ангелина – жена покойного.

А потом Тэд зачеркнул имя каталы и начал буравить взглядом оставшиеся пять. Он так задумался, что лишь в последний момент заметил вестника.

Сорока спикировала на одеяло и выронила (а по ощущениям – выплюнула) из клюва послание.

«Складно врешь. Даже не понял, где именно. Дело остается у тебя. Приступишь к расследованию со следующей недели. А пока – выздоравливай.

Мессир Логан.

P.S. И чтобы непременно раскрыл. Я выдал тебе внушительный аванс своего личного доверия.»

Тэд прочитал и усмехнулся. В этом был весь его начальник. Прямо, честно, по существу, но веря. Ловец переглянулся с сорокой.

– Значит, три дня мне еще в этой целильне куковать, – обратился он к единственной собеседнице.

Сорока стрельнула в него хитрым взглядом и глумливо заклекотала.

За окном начал собираться дождь, готовясь заступить на ночную смену. Ближе к полуночи по стеклу ударили первые мелкие капли, но Тэд этого не слышал. Он выполнял распоряжение начальства – старательно поправлялся и спал.

Он

Время утекало сквозь пальцы. Но сейчас, когда он уже готов был отказаться, сдаться, эксперименты начали давать свои плоды.

Он глянул на Ирму. Девчонка сидела на цепи. Один конец вереницы стальных колец был вмурован в стену, второй – заканчивался замком, который, в свою очередь, скреплялся со стальным ошейником. Порою ему казалось, что его «эталон» начал сходить с ума. Медленно, но верно терять связь с разумом.

– У тебя ничего не получится, – убежденно заявила девчонка, поджимая ноги под себя: пол в подвале каменный и жадный до человеческого тепла, так и норовил после лобзаний стоп подарить кашель с простудой. От его холодных поцелуев спасал лишь соломенный тюфяк, на котором и сидела пленница.

Ее разбитая верхняя губа, синяки на руках и плечах красноречиво свидетельствовали о недавней вспышке гнева ее хозяина.

– Опять дерзишь? Давно под плетью не выла?

– Может, хочу довести тебя до бешенства, чтобы ты меня, наконец, убил? – в ее взгляде не было злости.

Ирма давно перешагнула ту грань, когда веришь, что твой мучитель тебя отпустит, если скажешь ему все, что он хочет услышать, если будешь выказывать ему готовность служить и почтение. Она уже была на той стороне, где не боятся смерти. Скорее Ирма ее ждала. Желала разумом. Но молодое тело сопротивлялось, хоть и неосознанно. Даже вот сейчас. Она не отдавала себе отчета, когда поджимала ноги в попытке согреться.

Хотя хозяин мучил ее порою на грани, но никогда не позволял именно умереть. Сам же почти убивал, и сам же воскрешал, вливая зелья и опутывая заклинаниями, и называл ее при этом не по имени, а не иначе как «эталон».

На алтаре посреди лаборатории, которая была оборудована прямо тут, в подвале, лежал обнаженный юноша: молодое сильное тело, красивые черты лица. Ему было от силы семнадцать. Смуглый, со смоляными волосами до плеч.

– Отличный экземпляр-с, – подтверждая мысли Ирмы пропел дух, зависнув над телом. – Опоили-с настоем белладонны?

– Да, Прикс, да. Все согласно расчетам. Три капли на фунт массы тела.

– Не злись, – дух уловил раздражение хозяина лаборатории. – Но все же я три года ждал – с этого момента. С тех самых пор-с, как ты вытащил-с меня из барьера.

– Вот и подожди еще немного. Сейчас используем наш «эталон» в качестве «гасилки», а если точнее – стабилизатора энергии магического порядка шестой степени…

– Раньше-с это называлось проще: частица бога-с, – проворчал дух сумасшедшего ученого.

– Раньше и ты был живой, – парировал хозяин лаборатории.

– А потом глупые-с чародеи-с кончились, – хохотнул Уэзлоб, вспомнив свои прижизненные эксперименты, за которые и был осужден на посмертие в барьере.

– Если все получится, то тебе больше никогда не нужно будет высасывать дар из магов, чтобы поддерживать свои силы и молодость.

Вторя его словам, дух преступника провел полупрозрачным пальцем по щеке опьяненного парня.

– Сладенький-с.

– Не знал, что ты предпочитаешь мальчиков, – поддел духа хозяин.

Полупрозрачный Прикс лишь хмыкнул и отлетел, зависнув над вторым алтарем. Над обоими жертвенниками на потолке были начерчены пентаграммы. Внизу, под каждым из их лучей – в пол вмурованы кристаллы.

– Вставай, – хозяин лаборатории вставил ключ в скважину замка, оделяя ошейник от цепи.

Ирма поднялась, шатаясь. У нее кружилась голова, затекшие колени едва держали.

Хозяин подвел ее к алтарям и поставил между ними, а потом и вовсе – вложил ее запястья в скобы. Ирма оказалась прикована меж жертвенников.

«Словно мост, перекинутый обрыв», – подумала она невесело и от души пожелала, чтобы этот самый мост разорвался, и она наконец – то умерла. Раз и навсегда.

Хозяин лаборатории начал зажигать свечи черного воска, расставляя их по кругу, а когда с этим было покончено, достал листы с расчетами и стал чертить прямо в воздухе схемы. Огненные знаки, едва уверенная рука заканчивала их рисовать, ложились на грудь парня. Каждый раз, когда они клеймили его, через пелену дурмана с губ юноши срывался стон.

Плетения накладывались одно на другое, и когда они опутали тело юноши коконом, хозяин лаборатории начал все ускоряющимся речитативом читать заклинание. На полу загорелись камни. Их свет бил точно в потолок, в вершины звезд пентаграмм.

Сияние все усиливалось, заполняя пространство, словно выжигая его.

– Аноррин Ра! – выкрикнул последние слова заклинания маг и в этот миг Ирма сквозь плотно сжатые веки почувствовала, как с обеих сторон словно синхронно взорвались две бомбы. Все расширяющиеся кольца абсолютного света достигли ее ладоней, ударяя немыслимым разрядом, прошивая насквозь.

Боль оказалась настолько сильной, что не было сил. Даже кричать. Даже дышать. Она упала как подкошенная на колени. Если бы не скованные руки, то и вовсе распласталась бы на полу. А так – повисла на запястьях, как на плетях и потеряла сознание.

Когда выброс чистой силы схлынул, он увидел зависшего над вторым алтарем призрака. Это была душа мальчишки. Стало быть, душа Прикса заняла освободившееся тело! Не веря тому, что эксперимент удался, он подбежал к прикованному к камню юноше. Схватил приготовленную заранее колбу с нейтрализатором и стал вливать ее в рот парня, хлопая его по щекам.

После нескольких минут юноша открыл глаза, обвел мутным взглядом комнату и едва слышно спросил:

– Где я?

А над другим алтарем, запертая в пентаграмму бесновалась душа. Чернявый парень, полупрозрачный на вид, бился о невидимую преграду, пытаясь вернуться в свое тело. Но хозяину лаборатории было не до юной души. Он ликовал: эксперимент удался!

Вот только позже выяснилось, что удался лишь частично: при переселении в тело юноши память Прикса Уэзлоба о прошлой жизни напрочь стерлась. Исчезли все его немалые знания, как и воспоминания о совершенных преступлениях. Ныне это был чистый лист.

Хозяин лаборатории лишь скрипнул зубами. Освободив от оков так и не пришедшую в себя Ирму, он вновь посадил ее на цепь, а рядом, чуть в отдалении – приковал и юношу, в чьем теле поселилась душа Уэзлоба.

Дух юноши он втянул в кристалл со словами «и ты тоже сгодишься». Сам же, прибрав лабораторию, поднялся в свой кабинет. Разложил перед собой бумаги с расчетами и свел пальцы: мизинец – к мизинцу, указательный – к указательному. Раздумывал он недолго, а потом открыл ящик стола и достал оттуда шкатулку – пожирателя душ.

– Ну что же, теперь мне понадобятся знания специалиста в области трансплантации воспоминаний. Как удачно, что буквально несколько дней назад я стал обладателем души именно такого специалиста.

Он приподнял на уровень глаз шкатулку из мертвого дерева. В ней был заточен дух архимага, что попался на расщеплении души собственной аспирантки. Призрак – занятный старикан, сумасшедший на всю голову, но гений. Жаль, что при его побеге был утерян отсекатель. Но хозяин кабинета не волновался, что оброненный в спешке кортик найдут: какой идиот будет обследовать барьер со стороны океана? К тому же тамошнее глубинное течение наверняка унесло чернокнижный артефакт куда подальше…

Шенни

Дождь шелестел по крыше, окутывая все вокруг дремой. Вылезать из-под одеяла не хотелось. Но я твердо решила для себя: хватит. Не стоит тянуть. Чем дольше Зак считает меня простушкой с верфей, тем тяжелее мне будет признаться ему в невольном обмане. Поэтому-то сегодня до занятий я должна написать заявление на собственного мужа.

С такими мыслями решительно откинула одеяло и, нащупав ногами домашние растоптанные тапки, великие мне на пять размеров, надела обувку. Сонная, зевающая, начала собираться.

Когда с нехитрым туалетом было покончено, и я вошла в кухню, Фло уже не было, а остальные домочадцы, похоже, еще не проснулись.

Налив в кружку спитый чай, из достоинств которого значилось лишь то, что он – горячий, я закусила сухариками из миски на столе и, подхватив сумку с учебником, вышла.

В ранний час батискаф оказался полупустым, капитан сцеживал зевки в кулак, а пассажиры и вовсе поголовно клевали носом. Даже двигатель махины, и тот проворачивал винт с особым скрипом, словно только – только разрабатывал свои лопасти после долгой стоянки. Зато в столицу я прибыла хоть и слегка промокшая, кутающаяся в подаренную шаль, зато ровно к открытию отделения Оплота.

Все та же секретарь встретила меня таким же, как и в первый раз, колким взглядом, но, на удивление, вопросов задавать не стала, а сразу проводила к мессиру.

Когда я оказалась в кабинете начальника столичного отделения Оплота, то поняла: будет не просто.

Мессир смерил меня внимательным взглядом, а потом, прикурив свою трубку, осведомился чересчур заботливым тоном:

– Ну что, госпожа Хлоя Элгрис, заявление на мужа пришли писать?

Я пошатнулась, как от удара под дых, и схватилась за спинку стула.

– Откуда вы…

– Знаю? – хитро прищурившись, закончил за меня мессир, и сам же ответил: – Из достоверных источников.

Придя в себя от неожиданности, я подумала, что не надо долго ломать голову над именем этого источника, наглого, блондинистого и самоуверенного, которому захотелось залепить оплеуху.

– Ну, так вы будете заявление писать, или мне забыть вас навсегда? – задал очередной вопрос начальник.

Я лишь кивнула, но когда передо мной положили лист гербовой бумаги и писчее перо, а потом заботливо подвинули чернильницу, я все же не выдержала:

– Только увольте меня от вашей диктовки.

Мессир ничего не возразил, а лишь довольно попыхтел трубкой. В его загадочной полуулыбке мне почудилась хитрость прожженного лиса, но я упрямо тряхнула головой и принялась выводить руны. Слова ложились на бумагу легко. Даже ни одной кляксы на целый лист умудрилась не поставить. Я писала, а все эмоции были где – то далеко, словно уже перегорели. Я излагала лишь сухие факты.

Закончила на удивление быстро. Пересыпала бумагу песком, дождалась, пока впитаются излишки чернил и стряхнула. А потом протянула мессиру. Тот сразу же голодным клещом впился в строки заявления. Вот только я описала исключительно попытку убийства меня собственным супружником. О том, что Тэд вытянул из барьера душу отца, не упомянула. Я ведь законопослушная? Абсолютно. И пусть попробуют доказать иное. А самой себе подписывать приговор – я еще не выжила из ума.

– Это все? – на всякий случай уточнила у начальника, поглощенного чтением.

– Конечно, нет, – буркнул он, держа в одной руке трубку, а в другой – бумагу. – Не отвлекайте.

Я терпеливо подождала, пока мессир, наконец, не отставил бумагу и не обратился ко мне:

– Нет, вот вы здесь все рассказали на полном серьезе? Ничем не рискуя? Вы мне просто нравиться начинаете.

– А вы мне – заканчиваете, – невежливо оборвала его я.

Начальник же, вместо того, чтобы обидеться, просиял как от комплимента.

– Милая моя Хло, – обратился он доверительно. – Понимаете в чем дело… Одного заявления недостаточно. Вот придет ко мне сейчас какой-нибудь забулдыга, и скажет, что он – бастард императора. И что мне прикажете делать?

– В случае с императором могу вам лишь посочувствовать, но мой гораздо проще. Достаточно эксгумации и вызова штатного некроманта. А если следствие удовлетворится показаниями души, то и того проще – ловца. Пусть приведет из-за грани душу моей служанки. Во время взрыва погибла как раз Лили, а не я. Ее дух это подтвердит.

– Ууу… какие умные все пошли, и законы знают, – недовольно проворчал в белые усы мессир и даже засопел.

Меня же, словно безднова каракатица за язык потянула, и я не удержалась от подколки:

– Да не бойтесь вы так сильно этого дела. Вспотеете.

Мессир на это мне ничего не ответил, а развернулся, убирая мое заявление в стол и бурча себе под нос: «А первый раз такая скромница была… Это все Ронг. Надо же, такую девку испортил».

На этот его бубнеж поперхнулась уже я, а потом краем глаза поймала мелькнувшую на миг довольную улыбку мессира и поняла: прекрасно он знал, что я услышу, и на мою шпильку ответил аналогичной.

– Если все так, как вы утверждаете, то после выходных вашим делом займется один из ловцов.

– Но… – начала было я возражать и была остановлена непрекословным:

– Сегодня никак, – отрезал мессир. – Последний день рабочей недели. Завтра праздник – День золотого кленового листа, а за ним – выходной. Так что аккурат с первого дня следующей недели и начнем.

С этими словами он хлопнул в ладоши и выразительно развел руки в стороны в жесте «Пока все».

А я отчего-то испытала облегчение. Как приговоренный, которому отсрочили казнь. У меня оказалось в запасе еще три дня: сегодняшний, завтрашний и послезавтрашний, чтобы побыть с Заком простой девушкой с окраины.

На учебу я летела как на крыльях. Чуть промокшая, недоспавшая, но счастливая.

А когда вбежала в класс, там меня уже ждал Зак с букетом фиалок в руках.

– Это тебе, – он протянул мне цветы. Где только достал эти неженки в середине осени?

– Спасибо… – я поднесла букет к лицу, а потом, хитро выглядывая поверх него, спросила:

– Так у нас занятие или свидание?

– Одно другому не мешает. Но пока – это компенсация и наглый подкуп.

Я удивленно вскинула бровь.

– Мне сегодня нужно обязательно быть в Академии. У меня через два месяца защита диссертации по сверхтонким магическим потокам, и я должен отдать свою работу рецензенту. А он только сегодня согласился меня принять.

Зак выглядел уставшим.

– Конечно, – я все еще держала фиалки у груди, а в ушах звучали слова некогда подслушанного разговора братьев: Зак едва сводил концы с концами, пытаясь обеспечить семью, отрабатывал обучение в Академии и лелеял мечту о защите.

– Но чтобы тебе не было одиноко, я попросил братца проводить тебя до дома.

На эту заботу я лишь мысленно простонала: с Климом большой вопрос – кто кого еще будет провожать. Зак же, не догадываясь о моих мыслях, добавил:

– А вот на завтрашний день, пожалуйста, ничего не планируй. Я, как твой жених, официально приглашаю тебя на праздник Золотого кленового листа, – под конец фразы он даже прищелкнул каблуками и отрывисто, по-военному кивнул.

Так официально на самый неофициальный праздник года меня еще ни разу не приглашали. День Золотого кленового листа был одним из самых древних праздников, который отмечали еще до затопления. Он знаменовал окончание времени сбора урожая. После этого дня наступала пора свадеб. Считалось, что когда землю укроет первый снег, то и невесте незазорно накинуть на голову белое свадебное покрывало.

Даже была легенда, что когда-то именно в это время к красавице Снежнице посватался Повелитель Осени. Легенда была старая, но красивая. Мне ее в детстве не раз рассказывала няня. Жаль только, что матушка, как-то услышав эту сказку, строго-настрого запретила ее. Помню, она отчеканила тогда холодным тоном, что сейчас другие времена, и незачем юной леди забивать голову всякими небылицами.

Да, в чем-то мать была права: сейчас никто не смотрел на календарь, делая предложение, да и верили все в Престололикого, а не в Снежниц, Летниц, Весенниц. И хотя капелланы официально и не одобряли празднование Золотого листа, но чарку красного пряного вина задарма в кабаках выпить в этот день не отказывались.

А обычные люди… Они помнили этот праздник. Украшали двери домов венками из желтых кленовых листьев, ходили друг к дугу в гости, а на узких улочках слышались песни и музыка. Да, не было фейерверков по указу императора, и аристократы морщили носы на «плебейские пляски», но праздник был и жил среди обычных горожан.

Мне до этого не разу не доводилось быть на него приглашенной. Именно поэтому на моем лице помимо воли расцвела улыбка, и я было хотела обнять Зака, но этот хитрец провокационно заметил:

– Если ты сейчас решишь кинуться мне на шею, то занятие закончится, так и не успев начаться. Предупреждаю сразу: терпением Повелителя осени я не обладаю.

Я лишь еще шире улыбнулась и села за парту.

Сегодняшнее занятие оказалось на удивление интересным. Зак рассказывал о секущих плетениях. Как те могут формировать поток силы дара, сводить его в бьющий луч или, наоборот, мягкую волну прибоя. Затронул он тему и усиления, а так же подавления магических способностей через зелья. Как оказалось, не только зелья. Его руководитель работал над тем, чтобы создать газ, при распылении которого сила мгновенно уменьшается в разы, но не исчезает, а как бы «консервируется».

На мой вопрос: «Зачем такое вообще нужно?», – Зак ответил:

– Представь себе пирокинетика, дар которого вышел из под контроля. Такому не вольешь зелья, когда он охвачен огнем. А тут распылил вокруг – и даже у юного мага, который не смог обуздать свою стихию сам, огонь все равно погас. Его сила просто на время заблокируется, – куратор попытался донести до меня все максимально просто, но потом с грустью добавил: – Только он пока не может убрать побочный эффект от своего газа: при превышении его дозировки дар может выгореть напрочь. Причем если его сила окажется достаточной, а давление внутри резерва слишком высоким, то маг не просто выгорит. Он может умереть от детонации энергии резерва.

– Так может тогда и вовсе лучше не экспериментировать? – задала я вопрос, чтобы что – то сказать.

– Почти все лекарства в больших дозах – яды, – мягко ответил Зак. – Но от этого они не перестают быть лекарствами в малых дозах. Так и здесь.

Я вспомнила одно такое «лекарство», которым меня потчевали матушка, а потом и муженек, и осталась при своем мнении.

Зак, словно почувствовав мое настроение, сменил тему, и от теории мы перешли к практике. Как оказалось, управлять потоком магии, брать из резерва столько, сколько точно нужно для простейших заклинаний не легче, чем выдергивать нитку из цельнотканого полотна.

У меня не получалось, но Зак каждый раз помогал: прикосновением руки, словом, взглядом. Не интимным, но нежным. Его терпение, забота, внимание окутывали, укрывали лучше любой шали, берегли от ошибок.

В какой-то миг мне удалось! На ладонях заплясал огненный шар. Пара дюймов в диаметре, но главное – я полностью контролировала это пламя.

– А теперь медленно втяни его в ладонь, – напутствовал Зак.

Я представила, как лепестки огня медленно уходят обратно, под кожу и пламя послушно стало исчезать.

– У меня получилось! Получилось! – я сжала кулаки в победном жесте, а потом от избытка чувств обняла Зака.

А он подхватил меня, закружил, крепко прижимая к себе. А невесомо прикоснулся губами к ключице, шее, ямочке за ухом и прошептал:

– Умница.

Я чуть отстранилась. В его взгляде была видна неприкрытая гордость. Гордость за меня, мой успех.

Мы так и замерли: друг напротив друга. Этот миг разбил звонок своей всепроникающей трелью. Зак нехотя отпустил меня, и очень вовремя. Дверь в классную комнату широко распахнулась, явив взлохмаченного Клима.

Тот окинул нас взглядом и, понимающе усмехнувшись, выдал:

– А я тебе говорил вчера вечером, и еще раз повторю: братец, не тяни ты с этими ухаживаниями. Время идет, Шенни не молодеет, а лишь становится умнее. Поэтому шансов затащить ее под венец с каждым днем будет все меньше и меньше. А я хочу заиметь именно такую невестку.

Эта его неприкрытая правда заставила меня поперхнуться, но Зак, привычный к младшенькому, лишь проникновенно уточнил:

– Клим, а ты знаешь, что такое этикет?

– Ну, – то ли вопросил, то ли подтвердил братец, печенкой чуя подвох.

– Так вот, если ты до сих пор не в курсе, этикет, это когда ты думаешь «хоть бы он заткнулся», но говоришь «я благодарен за твое мнение».

– Ты хочешь сказать, что сейчас очень благодарен за мое ценное мнение? – понятливо уточнил Клим.

– Ты не представляешь, насколько. Мне даже тебя за него одарить хочется. Троекратно.

Я не смогла сдержать смешок, а младший, видя, такую мою реакцию, воспрянул духом и заявил:

– Вот видишь, полдела уже сделано. Шенни я уговорил. Теперь черед за тобой. А пока ты думаешь, милый братец, и морщишь свой лоб, я провожу Шен, как ты и просил, – с этими словами он стремительно подошел ближе и, сграбастав мой локоть, буквально потащил к выходу.

Я лишь успела услышать задумчивое Зака:

– Да уж, идея попросить проводить Шен была не самой удачной.

Все же, как ни буксировал меня из аудитории Клим, но я успела схватить сумку с учебником и букет. И теперь, активно перебирая ногами, я прижимала к груди цветы и судорожно поправляла на плече лямку сумки, выразительно пыхтя.

– Куда мы так торопимся?

– На свидание, – ничтоже сумняшеся ответил Клим.

Я озадачилась. Причем настолько, что моя буксировка из разряда «тяжелая» перешла в категорию «невыполнимый подвиг». Климу пришлось ослабить хватку и пояснить:

– Ну, что тут непонятного? У меня свидание наклевывается, а тебя надо проводить.

Я уже давно была не маленькая девочка. Вернее не так. Ужа давно не маленькая и после трех лет брака точно не девочка. Поэтому среди бела дня была в состоянии сама добраться до верфей. Оттого молча смерила Клима взглядом.

– Сейчас же перестань! – насупился тот.

– Ну, я и слова не сказала, – я пожала плечами.

– У тебя слишком выразительное молчаливое мнение, – парировал Клим.

– Если ты так торопишься, я могу сама добраться до дома.

– Ага, сейчас же три раза. Если Зак сказал тебя проводить, значит провожу. Это не обсуждается, – упрямо заверил школяр, а потом, видя, что я все еще стою и никак не способствую ускоренной транспортировке своего бренного тела, добавил: – Эх, Шенн! Я тебе, между прочим, душу изливаю, в сокровенном признаюсь, в свидании, а ты… Ты страшная эгоистка!

– Сам ты страшный, – я не смогла долго сердиться на этого паяца.

Теперь мы, уже без сопротивления с моей стороны, поспешили к пирсу.

Успели как раз вовремя: еще пара минут, и батискаф бы отчалил. Уже сидя внутри, под мерный гул винтов, я еще раз спросила Клима: почему бы ему не оставить меня и не пойти на рандеву к зазнобе? На что тот в красках поведал, что с ним будет, если старший узнает, что младшенький не выполнил его просьбу. За мою безопасность жених переживал. Я лишь пожала плечами: ерунда, до этого же ничего не случалось.

А вот когда мы вышли на причал верфей, то поняла: может, и не совсем ерунда. Дождь, затянувший небо, сократил на час вечер, и сейчас вокруг нас уже вовсю гуляли сумерки.

Мы шли молча, что для Клима казалось удивительным. Может поэтому услышали сквозь шепот дождя шаги.

– Знаешь, давай-ка перейдем на другую сторону, – предложил Клим, завидев компанию из двух здоровых матросов, что были изрядно навеселе. – Их-таки двое, а мы все же одни.

Я согласно кивнула и решительно свернула через дорогу.

Тут же раздались свист, улюлюканье и окрики заметившей нас матросни:

– Куда ты, цыпочка!

– Иди сюда, мы-то тебя уважим, не то, что этот хлюпик!

Два шатающихся, но полных решимости размножаться индивида двинулись на нас.

«Хлюпик» тут же задвинул меня к себе за спину, прижав к стене. Потом, сделав молниеносный пасс рукой, словно заготовил матрицу заклинания, обманчиво спокойно произнес:

– Господа точно уверены, что в те воды заплыли?

– Чего? – осоловело протянул один из матросов и даже приостановился, опасно покачиваясь.

– Вечер, безлюдный переулок, некромант, ищущий парочку учебных пособий себе и сокурснице на практикум… Это уже практически мертвая гавань, особенно для тех, кого не хватятся родственники поутру…

В подтверждение слов на кончиках пальцев Клима заплясали ядовито – зеленые сполохи.

Трезвые наверняка испугались бы такого предупреждения, развернулись и дали задний ход, но эти двое выпили ровно столько, чтобы мозги уже отрубились, а жопа, ищущая приключений, наоборот, включила форсаж. Матросы двинулась на нас.

Клим, словно именно такого поворота событий и ожидал, лишь вздохнул.

– Хоть бы раз такие послушались. Ну да, правило я не нарушил, о том, что маг – предупредил. Дальше пусть сами на себя пеняют, – с этими словами в одного из выпивох полетела зеленоватая паутина, тут же спеленавшая его по рукам и ногам. Второй, видя такой произвол, рассвирепел еще больше, и взревев, как бык во время гона, вдарил, метя в лицо Клима.

Я пискнула, приседая, маг же и вовсе утек от удара, выгадывая секунды для активизации нового плетения. Матрос, чей кулак поприветствовал стену и даже оставил на каменной кладке бонус в виде содранной кожи, рыкнул:

– Ты что, сопляк, за дурака меня держишь?

– Да я к вашему дураку даже не притрагивался, – парировал Клим, запуская в бугая потоком чистой силы. Видимо, он так и не успел сплести заклинание.

Матроса отбросило на несколько футов назад. Он запнулся о валявшегося на земле «коллегу», споткнулся, упал и так гулко ударился затылком, что звук вышел не хуже, чем если бы по пустому чану стукнули половником.

Клим тут же спеленал второго любителя принять на грудь заклинанием, а потом серьезно добавил:

– Именно по этой причине брат и просил проводить тебя. Канун дня Золотых листьев, и многие начинают праздновать его загодя. А верфи – сектор не из самых спокойных.

Мне было нечем крыть. Я лишь сглотнула и уставилась на двух матросов, что сейчас лежали в грязи и невнятно перемежали мат угрозами. Смогла бы я одна с ними справиться? Навряд ли. Хотя, может, если бы испугалась, как следует, то вспыхнула бы и сожгла бы их, а не сумей погасить пламя, и себя заодно. Клим такими душевными терзаниями не страдал, и, бросив на меня взгляд, резюмировал:

– Сделай лицо попроще.

Я, начав привыкать к вечному ерничанью парня, выдала в его же стиле:

– В смысле, попроще? У меня только одно. Это. И оно крайне недовольное.

– Я заметил, – глубокомысленно изрек Клим и подошел к одному из матросов. Тот начал вырываться из магических пут вдвое отчаянней.

– Дорогая, тебе душу от тела сейчас отделить или ты комплектом возьмешь, а мне только руки с ногами отсечь? – парень задал вопрос столь деловым тоном, что до пьянчуги дошло: его сейчас действительно будут убивать. Причем долго, садистски и несколько раз. Так, как это умеют делать только гнусные некроманты.

Я еще ни разу в жизни не видела, чтобы так быстро трезвели. За пару секунд с глаз матроса исчезла пелена, невнятная угрожающая речь сменилась мычанием и трясущейся нижней губой, а на лице появилось вполне себе осмысленное выражение, щедро приправленное испугом.

У Клима в ладони тьма уже ткала стальной стилет.

– Г – г – господин маг, – заикаясь, все же выдал любитель поразвлечься в подворотне. – Сжальтесь…

Второй подельник, и вовсе решивший прикинуться трупом, лежал в неестественной позе и не только не шевелился, но даже дышал через раз.

Клим, видя такое безобразие, прокомментировал.

– Перестаньте прикидываться трупом. Это выглядит так же правдиво, как и заверения бабы на сносях в ее невинности. Кого вы пытаетесь обмануть? Если меня, то это можно считать плевком в сторону моего профессионализма. А если вы стремитесь стать этим самым трупом, так мигом сейчас организуем.

«Покойник» при этих словах начал усиленно подавать признаки жизни: извиваться и хрюкать в луже, что была под его носом.

Клим, ломая комедию, занес стилет над головой матроса, обращаясь ко мне:

– Дорогая, если ты никак не можешь определиться, то я просто сейчас отрублю ему голову.

Не знаю, на что он рассчитывал. По мне – уже явно переигрывал. Но случившейся дальше развязки, кажется, не ожидал и он сам.

Матрос, не выдержавший нервного напряжения, поступил в лучших традициях девиц прошлых времен, когда было модно падать в обмороки. Он просто отрубился.

Клим лишь сплюнул.

– Тьфу ты! Я же только начал.

– Тогда боюсь спросить, чем ты хотел закончить, – глубокомысленно протянула я, поглядывая на второй «трофей».

И тут со стороны обморочного раздался храп. Потеря сознания плавно перешла в глубокий и здоровый сон. Из лужи завистливо хрюкнули, а Клим, обведя взглядом подворотню, вкрадчиво пояснил:

– Поверь мне, закончилось бы весьма интересно, а так… – и запустил заклинанием во второго матроса. Тот сразу же обмяк и, вторя собутыльнику, захрапел.

Клим пассом развеял путы, и, поочередно подойдя к каждому из пьянчуг, начертил на тыльной стороне ладони метку смерти. Линии зеленоватого свечения буквально впитались в кожу, замерев причудливыми татуировками.

– Зачем все это? – недоуменно вопросила я.

– Чтобы когда они проснулись, то не подумали бы, что это им примерещилось. Кошмар перерастает в паранойю именно тогда, когда после него остаются следы не только в памяти, но и на теле.

– Думаешь, так прямо и паранойю?

– Ну, хотя бы нервный тик.

– Спасибо, Клим, теперь я буду знать, откуда берутся заикания и паранойя, – протянула я саркастически.

Матросов было ничуть не жаль. Будь на нашем месте одинокая девушка, неизвестно, чем бы это могло обернуться. Так что выпивохи, которые хотели впечатлений, получили их сполна.

А провожатый, словно вторя моим мыслям, отряхнув руки, произнес.

– Вот видишь, Шен, произошедшее еще раз подтверждает, что за каждым нервным тиком скрывается увлекательное приключение чьей-то задницы.

Я лишь хмыкнула: следуя логике Клима, я и вовсе непрестанно должна трястись в эпилептическом припадке.

– Пошли, педагог и судебник, – я мотнула головой. – Тут недалеко.

Уже на пороге дома Фло, когда Клим галантно придержал мне дверь, я спросила:

– А сам как доберешься?

– Ты, думаешь, это первые мальчики в моей биографии? – ухмыльнулся тот. – Да на гонках таких – пачки.

– И что, всех воспитывал? – я не удержалась от любопытства.

– Обычно – нет. Но сегодня не удержался. Надо же было показать нашу семью в выгодном свете.

С этими словами он развернулся, и беззаботно насвистывая, пошел прочь. Я лишь покачала головой: мальчишка.

Кухня встретила меня предпраздничной суетой. Едва я зашла, переоделась в каморке и умылась в мыльне, что в конце коридора, как мой желудок громогласно заурчал. Своей руладой он старательно напомнил, что завтрак был слишком скудный, а обед и вовсе отсутствовал в сегодняшнем моем расписании, как и совесть у Тэда.

Вспомнила о ловце и запнулась. К бешеному осьминогу его, эту сволочь, заразу, паразита… Злость превратила чувство голода в дикое желание здоровой еды. До жути захотелось урвать здоровенный кусок мяса.

Марлен услышала серенаду моего живота и протянула бутерброд. Пища была хоть и не сильно «здоровой», но я, поблагодарив, споро принялась жевать. В какую-то минуту хлеб и сыр были принесены в жертву бокам. Увы, мои тощие ребра навряд ли стали от этого подношения хотя бы на дюйм пухлее…

Зато мир показался мне чуть добрее, светлее и радостнее, а я, наконец, распробовала вкус взвара. Моего любимого, кстати, мятно-облепихового.

– А теперь, когда ты поела, давай, помогай, – Фло была в своем репертуаре.

Старуха стояла, помешивая половником суп с треской.

Как оказалось, в день Золотых листьев едят именно его. Близнецы споро заворачивали в сушеные листья водорослей отваренную чечевицу с кусочками соленого осьминога, а в духовке томился яблочный штрудель.

Марлен, закончив чистить морковку и кинув на стол нож, поднялась:

– Все, Фло, я побежала. Сегодня в кабаре будет аншлаг. Канун праздника, все хотят развлечься.

Я, вспомнив, что не так далеко отсюда двое матросов уже «развлеклись», предостерегла блондинку:

– Ты поосторожнее там, на улицах сегодня…

– Знаю, – отмахнулась танцовщица. – В такие вечера за нами из кабаре охранников присылают, чтобы и на работу проводил, и обратно! – хмыкнула красотка и гордо задрала нос.

– Ой, погремушка, иди уже давай, – Фло уперла руки в бока, выпустив половник в свободное плавание по чану. Потом, правда, спохватилась, и на долю Марлен, отвлекшей повариху от важного дела, полетела двойная доля «похвалы», но блондинка уже была такова.

Фло, оценивающе поглядела на меня, не иначе вспомнила о моих кулинарных талантах и… В общем, весь вечер Тим и Том учили меня делать правильные, как они утверждали, закрутки. Потом сорванцы достали из каморки целый мешок, набитый желтыми осенними листьями, и мы допоздна мастерили венки и украшали ими коридор и двери.

Под конец я валилась с ног от усталости, но близнецы оказались неумолимы. Добралась до постели я уже в состоянии сомнамбулы и тут же провалилась в сон.

Утро встретило меня радостными воплями малышни:

– Шенни, вставай, вставай! К тебе гость пришел. Взаправдашний маг! Он сейчас с ба на кухне чай пьет.

Я вылетела из постели. Цыкнула на близнецов, чтобы вышли и дали мне переодеться, а потом быстро и чуть нервно начала собираться. Тщательно расчесала волосы, несколько раз проверила, хорошо ли сидит платье. Была мечта еще умыться, но, видимо, не судьба.

Когда я вошла в кухню, Зак встал, оборвав разговор.

– Счастливого утра и доброго года, – с этими словами он протянул мне маленькую коробочку.

Краем глаза я заметила, что точно такая же стоит перед Фло, и уже смелее открыла крышку. Под нею обнаружился пряник, имбирный, расписанный не хуже иной открытки и свежий. Это чувствовалось по одурманивающему аромату сдобы.

– Надеюсь, у тебя на сегодня нет никаких планов? – уточнил Зак.

– Совершенно… – отчего-то улыбка так и растягивала мои губы помимо воли.

– Тогда я жду тебя на улице, – и, обернувшись к хозяйке, он добавил: – Мое почтение, госпожа Фло.

Старуха кокетливо стрельнула в Зака глазками, сощурила морщинистое лицо, и с достоинством аристократки ответила:

– И вам всего доброго, господин Закриан.

Едва он вышел, Фло перевела на меня внимательный мудрый взгляд:

– Вот этот твой выбор одобряю. Поговорила я с ним. Он будет хорошей парой. Но что самое главное – любит тебя. В паре именно мужчина должен любить. Тогда он ради своей женщины океаны высушит.

– А женщина, разве и она не должна любить? – слегка растерялась я.

– Может, но лучше не стоит. А вот позволять себя любить – да. На этом и стоят самые прочные и долговечные союзы. Обоюдная же страсть – из нее толком ничего не выходит.

Слова старухи заставили меня задуматься. Умывалась я уже не столь окрыленная предчувствием чуда, но когда спустилась на крыльцо, где ждал меня Зак, решила, что сегодня стоит отбросить все мысли в сторону и наслаждаться этим ясным днем, в воздухе которого чувствовался легкий еще не морозец, но по-осеннему прохладный дух.

Я куталась в подаренную шаль, Зак рассказывал забавные истории, от которых хотелось смеяться. Мы так и доплыли до столицы, держась за руки и разговаривая о ерунде. Потом были булочки с корицей на завтрак в уютном кафе, прогулка по пестрому, праздничному городу, шумный осенний базар с наливными яблоками, которые хрустели особенно, по-осеннему сочно. Выступление бродячей труппы иллюзионистов и парк с золотыми кленами. Именно под кроной одного из них мы и остановились.

Над головою шелестели желтые листья, руки Зака нежно обнимали меня за талию, а он наклонился ко мне. Не требуя, не прося, а даря. Поцелуй окутывал, погружал, манил. Его пальцы зарылись в мои волосы, перебирая пряди, лаская, сводя с ума. Я кожей ощущала, что за этой нежностью стоит мужская твердость, настойчивость, сила. Не давящая, но призывающая покориться.

Я сдалась, сдалась на милость победителя. Мое тело сказало об этом без слов: предательской дрожью, предвкушением, которое он ощутил, казалось, подушечками пальцев.

Зак оторвался с видимым трудом, обнял мое лицо ладонями, как драгоценную чашу, и заглянул в глаза. Не знаю, что он хотел там увидеть. Я же лишь ощутила, как губы припухли от поцелуев.

Наши сердца стучали чисто-часто, близко-близко, а вокруг начали зажигаться фонари. Легкий осенний ветер вальсировал с листьями кленов.

– Шенни, а ты знаешь, что в этот день целоваться под золотыми кленами опасно для судьбы?

– О чем ты?

– О том, что по старинному преданию именно под этим деревом осенью объявляли о помолвке, играли свадьбы… – Зак на мгновение замолчал и добавил: – И сейчас не на показ, и не в силу стечения обстоятельств я спрошу тебя, Шенни Брайен, выйдешь ли ты за меня замуж.

Я сглотнула. Зак. Настойчивый, упорный, добивающийся поставленной цели.

– Думаю, нам уже пора? – то ли спросила, то ли уточнила я, но что точно – так это струсила.

Он ничего не ответил, лишь крепче обнял, а потом мы действительно пошли дальше по аллее. Нам улыбались звезды, лиловая луна, окна, фонари. Мы молчали. Напряженно, натягивая нервы друг друга, не хуже гитарных струн.

В этом вечере, до этого его вопроса было прекрасно все. Но Зак считал меня своей девушкой и не подозревал, что я официально пока еще миссис Элгрис. Поэтому я все замедляла шаг, а под конец аллеи и вовсе остановилась. Как бы мне не хотелось оттянуть момент, но именно сейчас я поняла: лучше испорчу вечер, чем он узнает все послезавтра из газет. Вездесущие журналисты наверняка разнюхают сенсацию, едва Грегу выдвинут обвинение. Но все же я была благодарна судьбе за этот день, за отсрочку, за время, чтобы подготовиться.

– Скажи, как бы ты поступил. Если бы узнал, что я – это не совсем я.

– О чем ты? – не понял Зак. Его хмурое лицо стало резким, проступили желваки, побелели скулы.

Я, собрав в себе все силы, сжала кулаки и решительно произнесла, словно боясь, что в любой миг могу передумать:

– Мое настоящее имя Хлоя Элгрис.

Если бы я сейчас отрастила крылья с клыками и попыталась укусить его за шею, Зак удивился бы меньше.

– Ты Хло? Та самая Хло, которая бегала в испачканном розовом платьице, подкидывала боннам в постель дождевых червей и лазала по грушам? Та Хло, у могилы которой я стоял на следующий день после похорон?

Он неверяще схватил меня за плечи и начал вглядываться в мое лицо, словно увидел впервые. Я лишь нашла силы прошептать враз онемевшими губами:

– Прости…

По щекам покатились слезы. Беззвучные. А внутри рождалась боль, которая грозила разорвать, смять уничтожить. Я уже представила, как Зак отстраняется. Как в его глазах я из любимой превращаюсь в предательницу, как он разворачивается и уходит. Боясь этого самого момента, я затараторила. Откуда только силы и голос взялись? Захлебывалась словами, рассказывая о Греге, о взрыве магомобиля, о том, как попала к Фло… Зак слушал внимательно, не перебивая.

Я выдохлась быстро. Едва дошла до того момента, как впервые проявился мой дар. Отчего-то дальше говорить совершенно не хотелось. Слова оборвались так же резко, как и сорвались с моего языка. Я чувствовала себя так, словно из меня враз выкачали весь воздух. Словно преступница, которой сейчас должны озвучить приговор… Я даже зажмурилась. Боялась. Вот сейчас открою глаза и увижу удаляющуюся прямую спину.

Тем неожиданнее стало то, что Зак буквально схватил меня в охапку и крепко прижал к себе, покрывая поцелуями макушку, лоб, уши, щеки.

– Мне не важно, Шенни ты или Хлоя. Я полюбил тебя не за имя, а за тебя саму.

Он поцеловал. На этот раз не нежно, а твердо, уверенно, словно убеждаясь, что я – это я. Я замерла, а Зак будто прислушался, и спустя миг прикусил мою губу, потом лизнул, пробуя на вкус, и медленно, наслаждаясь каждым мгновением, проник языком в мой рот, трогая, лаская, завоевывая. Его губы. Волнующие. Уверенные. Его руки – надежные, крепкие. Он сам – как скала, что укроет меня от любого шторма.

Отстранившись, Зак спросил:

– Ты разведешься со своим мужем?

Я кивнула и, прижавшись щекой к его груди, пояснила.

– Я написала заявление. Его должны привлечь к суду. В этом случае развод не требует согласия обеих сторон.

– Ты поэтому не ответила на мой вопрос там, под кленом?

Я улыбнулась. Зак был из тех, кто добивается своей цели. Не натиском грубой силы, но настойчиво, по-мужски. Я поняла, что он повторит свой главный вопрос не раз, пусть и в иной формулировке.

– Да, – ответила коротко и почувствовала, как под рубашкой, там, в груди, его сердце пропустило удар.

– Да? – в его голосе сквозили удивление и затаенная радость. Счастье, в которое боишься поверить.

– Да, я согласна стать миссис Дарк, как только получу развод.

Задрала голову и встретилась с его взглядом, полным нежности, счастья и любви. А потом сильные руки подхватили меня и закружили. По аллее разнесся смех.