Глава 43. Маленькая Элея и почешуйник

Но тут я, позабыв о своем открытии, испуганно оглянулась, выронив воспоминание. Деревья, еле шелестевшие до этого, уже вовсю бушевали, потрясая ветви с сухим скрежетом. Их темные силуэты казались страшными великанами, разгневанно вылезшими из-под земли, все в паутине, заросшие травой и ссыпающимися с них трухой и пылью. Толстые стволы изгибались в бешеном танце и казалось, деревья вот-вот выдернут корни из земли и побегут к нам.

— Что это с ними? — прошептала я, неосознанно прижимаясь к горгуну. Тот припал на передние лапы, предлагая взобраться на него. Я не стала медлить, тем более среди скрежета трущихся и ударяющих друг друга ветвей слышался подозрительно знакомый стрекот.

Горгун взвился в воздух немедленно, едва я оказалась на его спине. Набрав высоту строго вертикально, мы пролетели высоко над деревьями, которые были окружены парящим в воздухе туманом или пыльцой, поднявшейся от рьяных похлёстываний ветвей.

Когда я оглянулась, то увидела несколько пустошников, которые выползали из-под деревьев, корчась и кувыркаясь, словно от боли. Несколько пустошников уже лежали неподалеку, глядя в небо огромными белесыми глазами, подпрыгивая и сотрясаясь, словно от уколов или резких ожогов.

— Что это с ними? — от ужаса меня передернуло. Горгун на лету начал чесать в груди, снова отыскивая камень с воспоминанием, как я поняла.

Я налегла на его шею, протянув руку, в которую пернатый ящер уронил еще теплый камешек. Я сжала его пальцами и вновь очутилась где-то далеко.

Напротив меня сидела, болтая ногами на краю черепичной красной крыши, голубоглазая девочка в легком летнем платьице. Разломав кусок ароматной белой булочки, она протянула один из них мне.

— Златопер, кушай, — улыбалась она, начиная жевать второй кусок и закончила уже с набитым ртом: — Нам сегодня надо успеть до темноты.

Горгун, в воспоминаниях которого я была, взял аккуратно подношение зубами, подкинул в воздух и, широко разинув пасть, поймал и мигом заглотил кусочек.

— Заросли почешуйника вот за тем холмом, — она протянула руку, покрытую легким загаром в сторону неясно видневшийся вдали иссиня-зеленой громады.

Наклонившись вперед, девочка заглянула во двор и шепнула:

— Пора.

Вскочив на спину горгуна, она сказала:

— Давай, Златопер, становись невидимкой.

И я тут буквально почувствовала, как мои перья стали поворачиваться под разными углами, отражая свет нужным образом, чтобы снизу не было видно ничего, кроме синего неба и облаков над нами. Сверху перышки тоже становились под разными углами, чтобы уловить любую все оттенки и цвета картины над нами и передавать ее с помощью своих нижних перьев. Теперь любой наблюдатель с любой точки под нами мог видеть именно тот кусочек неба, который мы закрывали от него.

Такая сложная система восхитила меня. А я-то считала, что горгун просто становится невидимым, как в сказке. Но оказалось, это замысловатая техника мимикрии. И магии здесь практически не было.

Рассекая воздух сильными взмахами крыльев, мы поднялись в воздух и понеслись навстречу зарослям неведомого почешуйника. Лететь пришлось около часа. За это время маленькая девочка на спине устала и начала нетерпеливо вздыхать и ерзать. Но вот мы обогнули высокий холм, и перед нами раскинулась равнина, прорезанная прожилками рек, блестевших жидкой медью в лучах заходящего солнца. И вот там, вокруг одного из озер, образовавшегося в низине одной из рек, я увидела давешние деревья. С их ветвей свисали зелеными лентами то ли лишайник, то ли соцветия, подобные сережкам берез весной.

Когда мы приблизились к ним, деревья угрожающе шевельнулись, ожидающе приподняв ветви, словно готовясь к атаке.

Я затаила дыхание, переживая, не собирается ли девочка прямиком к этим монструозным деревцам.

— Спускайся тут, — девочка еле дождалась, когда горгун приземлится и соскочила на мягкую высокую траву. Вытащив из –за пояса яркую тряпочку, бывшую, кажется платьем какой-то куклы, она подобрала длинную палку с земли, зацепила лоскуток за петельку и вытянула палку перед собой.

— Ну вот, — не слишком уверенно добавила она, — теперь осталось добыть немного пыльцы почешуйника. Если что случится, вернись обратно в дом, Златопёр, не лезь за мной.

И, выставив палку перед собой как пику, она зашагал к деревьям.

Мне захотелось крикнуть ей, остановить, но я была лишь безмолвным наблюдателем. К моему облегчению, горгун, быстрой рысью двинулся за ней, выхватил палку их рук и набрав скорость, помчался молнией к деревьям, которые застыли в угрожающем молчании. Лишь горгун оказался под ними, как ветви заскрежетали, стряхивая пыльцу, золотистым занавесом спускавшуюся вниз.

Горгун, благодаря своей скорости успел рвануть обратно, пронеся палку как стяг над собой и вернулся к девочке. Она захлопала в ладоши и достала из-за спины кожаный мешочек на лямках.

—Надо аккуратно положить тряпочку с пыльцой в мешок, — с опаской взирая на лоскут, все еще висевший на палке, сказала она. Горгун медленно наклонил палку, а девочка, подцепив его тонкой палочкой, стряхнула в мешочек.

— Готово, — радостно воскликнула девочка, с облегчением завязывая тесемки. — Полетели домой, Златопер!

Всю оставшуюся дорогу девочка удивительно для ребенка ее возраста сосредоточенно молчала, пока не увидела встречающих ее во дворе людей.

— Сейчас мне попадет! — прошептала она, неосознанно прижимаясь к горгуну.

А я с удивлением узнала во встречающем мужчине зеора Бирнарда, явно моложе, который не сводил гневного взгляда с девочки и произнес лишь одно, когда мы приземлились:

— Элея!

В этом слове было все: и разочарование, и злость, и усталость, и безнадежность.

А меня взяла оторопь: эта ясноглазая девочка и есть Элея.

— Я просто хотела немного полетать, — сказала юная Элея, пряча кулачки в складках платья.

— Иди в свою комнату. Ты наказана. Обойдешься сегодня без обеда, — зеор Бирнард с видом выполненного родительского долга развернулся и ушел в сторону дома.

Элея бросила на меня взгляд из-под ресниц и, немного вынув руку из складок платья, показала мне свою кисть. На ее коже были красные волдыри, словно ожоги.

Тут же спрятав руку, Элея, слегка опустив голову, направилась ко входу, сопровождаемая нянькой или прислугой.

У меня сжалось сердце, пока я смотрела ей вслед. Но горгун не стал медлить, а поднырнув под ограду сада, молнией заметался среди кустов и деревьев, так, что ветки и листья хлестали по бокам. Я чувствовала, что он ищет что-то, и вот, учуяв какой-то резкий аромат, он остановился и повел носом, определяя источник запаха.

Там, в тени под раскидистым кустом с кожистыми темно-зелеными листья, на тоненьких в ножках покачивались сиреневые шарики. Они выглядели как налившиеся светло-фиолетовой жижей пузыри.

Фыркнув от неприятного запаха, горгун задержал дыхание и, наклонив голову набок, ухватил шарики за тоненькие стебельки и дернул.

Через минуту он уже протискивался через полурастворенное окно в комнату, к обернувшейся на шорох девочке. Положив ей на руки шарики, он надавил так, что они лопнули и сиреневая жидкость брызнула, окропив и платье, и пол.

Юная Элея ойкнула, но затем, почувствовав облегчение, принялась растирать жидкость по коже.

Волдыри уменьшались, а потом совсем исчезли.

— Спасибо, Златопер. Видимо, пыльца попала мне на руки, когда я стряхивала тряпочку в мешок, — Элея обняла горгуна за шею, и вдруг заплакала: — Ты единственный мой друг.