Глава 11. Богдан

Репортерша замечает нас и теряется. Глаза превращаются в блюдца, кажется, что даже коса, перекинутая через плечо, дрожит. Как она меня раздражает! Невольно вытираю ладони о шорты. И тут Олеся хватается за косу рукой, словно за спасательный круг, разворачивается и несется к лифту. Но Леший бежит быстрее: сказываются ежедневные тренировки. – Олеся, – слышу его голос. – Не бойтесь. Мы хотим попросить помощи. – У вас с головой не в порядке? – грубо спрашивает она. – Сначала напали на меня, теперь помощи просите? – Я могу угостить вас обедом? Вы наверняка еще не ели, – протягиваю ей трубку мира. – А вам какое дело? – Никакого. Абсолютно, но… неловко как‑то. Вы приехали взять у меня интервью, а я напал на вас. Вот… хочу извиниться. Говорю, а слова выдавливаю с трудом, во мне по‑прежнему все кипит от негодования, не могу смириться, что приходится унижаться перед папарацци. Но и Громова я понимаю: лучше плохой мир, чем хорошая война. Настороженность в глазах девчонки еще теплится, но черты лица уже разглаживаются. Я впервые вижу ее в нормальном состоянии, без страха и нервозности. «Хорошенькая какая», – отмечаю про себя. Репортерша и вправду красотка. Большие карие глаза, точеный носик и пухлые губы. Верхняя от волнения приподнималась, и тогда показывались два передних зуба. Ее лицо сразу становилось милым и забавным, как у ребенка. Невысокая, но очень тоненькая и стройная, она часто дышала, вздымая грудь, обтянутую футболкой, и я ловил себя на мысли, что смотрю только на аккуратные полушария. – Х‑хорошо, – неожиданно соглашается Олеся. – Но я никуда не пойду. Хотите поговорить, вперед, – она показывает на диван и кресла, расположенные вокруг журнального столика. Это вариант меня не устраивает, вокруг слишком много глаз и ушей, скриплю зубами от злости, но Лешка щиплет меня в поясницу, и мозги проясняются от боли. Мы садимся, Олеся достает телефон. – Тебя даже камерой не снабдили? – хмыкает Леший. – Зачем? Он, – девушка кивает на меня, – все камеры разбивает. – Неправда! Откуда вы взяли эту чушь? – вскакиваю я и снова плюхаюсь на диван. – Я только раз с желтой прессой разобрался. – Я могу записать вашу историю? – тихо спрашивает Олеся. – Валяй, все равно в ней ничего нового нет. – Тогда вопрос: почему вы разбили камеру репортера? – Я не буду отвечать. – Но… – Никаких «но». – Достали капризы вздорной звезды! – вспыхивает она. – Я пошла. Прощайте. Олеся встает, а вместе с ней в душе опять поднимается злость. Терпеть не могу давление, особенно делать то, что идет против сердца и желания. – Боб, затихни! – приказывает Леший. – Олеся, не обижайтесь на него, ему сегодня досталось. Он списком по пунктам рассказывает проблемы, свалившиеся команде на голову. Неожиданно он входит в раж и начинает болтать о буднях команды, тренировках, взаимоотношениях между нами. Явно красуется перед девчонкой. Я сижу, молчу, чувствую, как только открою рот, так ляпну гадость. Наблюдаю за девушкой. Она сначала слушала внимательно, включив телефон, потом потеряла интерес. Еще бы! Ей обещали интервью со мной, а не с Лешим. – Короче, – выпрямляюсь и ловлю на себе взгляды, – зимой, после Нового года я сломал ногу. Паскевич, этот гаденыш, ударил именно по больному месту. Рассказываю о лесном приключении, не вдаваясь в подробности. Повернул ситуацию так, словно сам совершил глупость, отца не стал вмешивать в свои проблемы. Но рассказ репортершу не заинтересовал, не было в нем изюминки, я сам это чувствовал. Ну, сломал и сломал. Зимой с каждым такое может случиться. – Милая девушка, – расплывается в улыбке Лешка. – Теперь вы о нас знаете все. Можете сделать отличный репортаж. – Увы, – она встает и прячет телефон в сумку. – В вашей истории нет обещанной сенсации. Зря только потратила время. – Чт‑о‑о‑о? – не выдерживаю я. – Мы тут расшаркиваемся перед тобой, распинаемся, а тебе все мало? – А вот хамить не надо. – У меня нервы не железные! – У меня тоже! Мы стоим друг напротив друга и скрещиваемся взглядами. Я смотрю в карие глаза девушки и вижу в ее расширенных зрачках свое отражение. Перекошенное лицо, кривой рот, злые глаза. – Пошли отсюда! Резко разворачиваюсь и иду к выходу, бешенство, как лава, заполняет грудь. Еще чуть‑чуть и сорвусь. Я уже жалею о том, что согласился. Не получается мирно договориться с этой стервой. – Зря ты так, бро, – догоняет меня Лешка. – Что ты там говорил о проучить? – спрашиваю уже в машине, когда злость немного отпускает. – Идеи есть? – Нет, но… – Зато у меня есть. Олеся Разговор у нас не получается. Колесников сидит, развалившись на диване. Нога закинута на ногу, рука лежит на спинке. Этакий хозяин жизни, удостоивший вниманием таракана. Он несет какую‑то чушь и хочет отмазаться от настоящего интервью. С трудом подавляю желание щелкнуть его по лбу, чтобы сбить спесь. Провожаю футболистов взглядом. Зачем приходили? Информации не дали, зато сами разозлились и меня рассердили. Черт! Все планы разрушили! Я вызываю такси уже привычным способом и еду на набережную. Гуляю по Рамбле, делаю несколько прикольных фото рядом с живыми статуями, особенно меня впечатляет чудовище из старого фильма «Чужие», потом сажусь в кафе. Официант приносит мне меню, я показываю пальцем в тарелку тапос и пиво и отворачиваюсь к морю. Легкий бриз овевает разгоряченное лицо прохладой, запах моря щекочет ноздри, откуда‑то льется знакомая мелодия, а вокруг – люди. Много людей. Они громко разговаривают, смеются, приветствуют друг друга тройными поцелуями в щеки и абсолютно счастливы. И это частичка радости передается и мне. Я вдруг расслабляюсь, наслаждаюсь вкусной едой и покоем, довольная тем, что мне не надо никуда бежать, что‑то снимать, редактировать и отправлять в редакцию канала. Телефонный звонок выдергивает меня из нирваны, даже не хочу отвечать, но свапаю по экрану. – Леська, как я тебе завидую, – расстроенно тянет Нинка. – Ты там, в Испании, отдыхаешь, а я здесь разгребаю завал. – Скажи толком, что у вас случилось? – Ой, после ночного выпуска новостей зрители просто сошли с ума. Телефоны редакции звенят беспрестанно, мы не успеваем поднимать трубки. Фанаты команды называют нас сплетниками, обещают разобраться, избить, покалечить, даже убить. А противники наоборот, хвалят, уточняют подробности, делятся найденной информацией. Ты такую волну подняла, просто ужас! Невольно вспоминаю такие же слова, только сказанные Колесниковым. Опять в душе шевелится совесть. И правда, Богдан пострадал от соперника, а я ему еще добавила. Черт! И зачем согласилась на это задание! – Мне тоже несладко пришлось. Рассказываю Нинке о визите футболистов в отель. Она охает, вскрикивает и взвизгивает от возбуждения. – Леська, это надо пустить в эфир! Это же угроза с применением насилия. – Не смей даже заикнуться об этом шефу! Не смей! Зачем еще больше осложнять ситуацию? О втором визите молчу, как партизан, научена горьким опытом. – Она и без тебя осложнилась. Колесников с Паскевичем подрались, об этом уже все новости раструбили. – Как? – в груди сжимается тугой комок. А еще не понимаю, час назад футболисты давали интервью и ни словом не обмолвились о драке. Вот и выходит, что хотели что‑то получить от меня, не дав ничего взамен. – А я знаю? – верещит Нинка. – Вот если бы ты разузнала подробности. Паскевич валит все на Колесникова. Лесь, а Лесь, может, встретишься с Богданом? – Нет! Ни за что! Видеть не хочу этого высокомерного ублюдка. Но, как вскоре оказалось, у него другое мнение на этот счет, и третья встреча станет роковой для нас.