Глава 10. Богдан

– Вы зачем ее отпустили? – кричу на друзей, зло стряхивая с пальцев длинный волос. А он, как назло, прилип и не хочет расставаться со мной. Я отдираю его, брезгливо скидываю на пол, но каким‑то неуловимым образом он снова висит на пальце и бесит неимоверно. – Боб остынь! – Мишка толкает меня, и я падаю на кровать. – Говорил же, нельзя тебя с собой брать! – Бро, неужели спустим этой гадине ее выходки? – Да, спустим! – голос капитана звучит жестко. – Ты забыл, Боб, что на кону твоя судьба и судьба команды? Я открываю рот, но запал уже прошел, и аргументы застревают в глотке. Встаю и иду к двери, уже распахиваю ее, и тут в голове щелкает: – А бейдж? – Дьявольщина! Забыли! – Леший смотрит на нас. – Кто пойдет за ним? – Я! Тут же вызываюсь на помощь, но Мишка одним прыжком настигает меня и толкает обратно в комнату. – Ты останешься здесь. Парни, держите его и никуда не выпускайте. Я сейчас. Громов выходит, и в полной тишине я слышу его шаги, приглушенные коридорным ковром. Рыжий и Леха молчат, лишь переглядываются. Я не выдерживаю тишину первым. – Что? Что уставились? Да, сорвался! Но эта девка реально бесит до чертиков. Еще и волосы ее везде! Ненавижу! Теперь кажется, что длинный волос висит на шее. Сдергиваю его, но ощущение чего‑то омерзительного остается. – А мне нравится, когда у девушки длинные волосы, – говорит внезапно Петька. – Красиво. Пропускаешь их сквозь пальцы, а они блестят и кажутся шелковыми. – Но только не эти. Знал бы, что такие прилипчивые, не трогал бы, – брезгливо кривлю губы. Петька встает, осматривает меня, что‑то снимает и выбрасывает в урну. Даже дышать становится легче. Олеся Несколько минут тупо смотрю в потолок, вижу трещинку, которая змеится прямо посередине и прячется в углу за шторой, а в голове звенят ужасные слова Колесникова. И так обидно становится, так жалко себя, что невольно вскрикиваю: – Чтоб вам всем пусто было! Швыряю в сердцах телефон и всхлипываю от обиды. Чувствую себя использованной салфеткой, которую осталось только выбросить. Слезы бегут по лицу, и я зло смахиваю их со щёк и подбородка. В отчаянии срываю с себя одежду, кажется, что она вымазана в дерьме, и спорю, спорю с этими говнюками‑мужчинами, которые не понимают меня, не хотят понимать, не желают даже услышать… – Я грязная! Да‑да! Джинсы летят на пол. – Я стерва! Так ты обо мне говоришь? Согласна! Футболка падает сверху. – Да, я исчадие ада! Родилась такой, что поделаешь. Нижнее белье разлетается по комнате. – Дожила до двадцати лет, мечтая только о том, как испортить жизнь топовому футболисту. От стука в дверь подпрыгиваю и в панике, словно кто‑то сейчас увидит мою наготу, закрываюсь руками. Адреналин мощным потоком бьет в голову. – Кто там? – кричу и начинаю метаться по комнате, собирая одежду. – Олеся, это я, Громов. Открой. – Нет! Нельзя! – взвизгиваю отчаянно. – Я пришел за бейджиком. – За чем? И тут вспоминаю о белом ламинированном прямоугольнике на шнурке, который я прихватила в баре. Черт! Черт! Черт! Где же он? Глазами лихорадочно оглядываю номер, на ходу напяливая на себя одежду. – За бейджиком, – повторяет Громов. – Ты обещала отдать. – Сейчас. Минутку! Кое‑как расправив футболку и застегнув молнию на джинсах, приоткрываю дверь, оставив лишь щель. – Войти не позволишь? – Опять станешь меня обрабатывать? – Нет. Клянусь. Я один. Распахиваю дверь шире, Громов делает шаг в номер, протягивает ладонь и с грустью смотрит на меня. – Жаль, что знакомство у нас получилось некрасивое, – вздыхает он. – Не начинай снова. Сую ему бейджик и киваю на дверь. – У Боба теперь большие неприятности. Он только из одних проблем выбрался. – Ничего не хочу знать. Меня это уже не касается. – А зря. Твой канал мог бы получить эксклюзив, а заодно и поправить общественное мнение. Настораживаюсь, все‑таки репортер во мне еще не умер. Вспоминаю информацию, которую разыскивала о Колесникове, прежде чем отправиться в командировку. Действительно, примерно полгода о нем ничего не было слышно. Я решила, что он просто притих на время. А вдруг это не так? – Твой Колесников отказался от интервью. – А если я его уговорю? Моя голова закипает от мыслей. Согласиться или нет? С одной стороны, эксклюзив, а с другой – мерзкий футболист, который полчаса назад кидал мне в лицо обидные слова. – Я подумаю, – с трудом выдавливаю из себя. Громов удивленно поднимает брови. Я его хорошо понимаю: считает меня девушкой с приветом. То готова была на все ради этого интервью, то вдруг капризничаю. Но мне действительно надо было собраться с мыслями. Где‑то глубоко в сердце зарождалось чувство вины. – Хорошо. Позвони мне. Он кладет на стол визитку и выходит из номера, оставляя меня в полном раздрае. Богдан За возней с волосами репортерши не замечаем, как открывается дверь. Мишка торжественно держит в руках бейджик. – Кэп, ты молоток! – Леший хлопает Громова по плечу, но тот смотрит на меня. – Боб, разговор есть. Парни, подождите нас в холле. Серьезный тон капитана настораживает. Я внутренне собираюсь услышать что‑то неприятное для себя. – Не тяни кота за хвост! Вываливай, – тороплю его. – Боб, я хочу, чтобы ты дал Олесе интервью. – Нет! – мгновенно реагирую я. Это проклятое слово, как кость в горле. Не хочу, не буду, не пойду! – Ты выслушай сначала. – И слушать не хочу. – Не будь ребенком! Расскажи о том, что случилось зимой. – На жалость хочешь надавить? – Да мне насрать, на что и кому там давить! – вспыхивает Мишка. – Я о тебе, дураке, думаю, и о команде. Представляешь, в какой мы заднице сейчас будем? А интервью изменит ситуацию в корне. Паскевича мгновенно люди осудят. – Нет! – Упрямый осел! – И что? – Идиот! – За идиота схлопочешь, – показываю кулаки. Не знаю, откуда берется это упрямство, но как представлю самодовольную мордочку репортерши, так обливаюсь холодным потом. Кому угодно дам интервью, только не этой шмаре. Мишка зло смотрит мне в глаза, но я не отвожу взгляда. И он сдается. – Все, поехали! – приказывает он. – Забыли о репортерше, скандальных новостях. Эта тема табу! – Табу так табу, – вздыхаю я, хотя глухое раздражение все еще шевелится в груди. Но забыть не удается. Пока капитан сдает ключ от номера, я ловлю взглядом экран телевизора и вдруг вижу свой портрет, слышу фамилию, а потом ведущая рассказывает новость о нашей драке с Паскевичем. Мы замираем на месте и переглядываемся. – Какая сука заложила? – шипит осторожный Рыжий. – Разве теперь узнаешь? – пожимает плечами Мишка. – Поехали. Он редко теряет самообладание, умеет разруливать внутренние конфликты, потому и является в команде бессменным капитаном вот уже три года. Зато мне хочется поглубже надвинуть на лоб бейсболку и спрятаться за спины товарищей. Еще и с репортершей опять сорвался. А если она нажалуется боссу? Черт, ну, что за невезуха! От этой мысли становится плохо, я даже о ноге забываю: душевная боль перекрывает боль физическую. В машине мы молчим. Между нами висит напряжение. Я чувствую свою вину за случившееся, но и ребят прекрасно понимаю: если меня, главного нападающего, отстранят надолго, команда может вылететь из лиги. Трудно собраться и победить, когда над тобой висит дамоклов меч. Новые неприятности ждут в виде Звездочки. Он прыгает на крыльце, словно долго уже высматривает меня, и грызет ногти, как всегда делает от волнения. За эту мерзкую привычку ненавижу его еще больше. – Колесников, к боссу! – выпаливает менеджер, как только мы показываемся на дорожке к зданию базы. – Я уже у него был. – Еще раз. Допрыгался сайгак! Я же тебе говорил! – Слушай, отвянь, – вяло отмахиваюсь от Максима. Мною овладевает какая‑то апатия. Шеф дважды за день вызывает не ради развлечения. – Мне пойти с тобой? – трогает мой локоть Мишка. – Нет. Сам справлюсь. В кабинете Мухина прохладно и вкусно пахнет кофе. Внезапно вспоминаю, что обед давно миновал, но никому из нас в голову не пришло где‑нибудь перекусить. – Будешь? – босс кивает в сторону капсульной кофемашины. – Угу. Какое‑то время мы молчим, и это молчание красноречивее слов. Ясно, что ситуация ухудшилась, а значит, отстранение на несколько игр – это цветочки. Что‑то более страшное ждет меня впереди, вот шеф и мнется, не знает, как подсластить горькую пилюлю. Я решительно ставлю чашку на поднос и смотрю прямо в глаза Мухину. – Готов? – спрашивает он. – Угу. – Короче, Богдан, не получилось нам с Иванычем тебя отстоять. Паскевич в больнице. – Перелом? – Нет, слава богу! Сильный ушиб, но налетела пресса, и этот мелкий гаденыш рассказал о драке все в мельчайших подробностях. – Он же сам на меня набросился. – Увы. Этого никто не видел, а камер в коридоре нет. По его словам, первым ударил ты. Юристы команды прислали досудебный иск. – Вот сволочи. – Я их прекрасно понимаю. Они работают на опережение и делают это лучше нас. Теперь поступок Паскевича перекрылся дракой, в которой он пострадавший. А так как его раны сильнее, расплачиваться придется нам. – Что вы предлагаете? – Руководство, чтобы сохранить основной состав команды для игр, рекомендует тебе отборочные игры пропустить. – Чт‑о‑о‑о? Но это же… Я вскакиваю и снова падаю в кресло. Кажется, земля разверзлась под ногами, и я лечу и лечу в пропасть, а дна все не видно. – Увы. Выхожу от босса на ватных ногах, а в голове звенит одно: «Это репортерша виновата». Если бы не ее съемка, ничего бы не было. Я бы сейчас собирался на вечернюю тренировку, шутил и смеялся с друзьями. И о паскудном Паскевиче даже забыл. – Ну, что? – ко мне бросаются приятели. – Плохо. Отборочные игры пропускаю. – Вот же ж! Громов разражается отборным матом и тут же скрывается за дверью офиса. – Ух, гады! – Рыжий грозит кулаком в воздух. Я бреду в сторону общежития. Леха догоняет меня и кладет руку на плечо. – Не отчаивайся. Может, все обойдется? – Нет. Я сейчас хочу одного: придушить эту репортершу. Леший отшатывается, мнется на месте, потом снова бежит за мной. – Боб, не горячись. Согласен, проучить эту стерву надо, но душить – нет. Останавливаюсь и смотрю в одну точку, а в голове крутятся слова капитана: «Боб, надо дать интервью». Неужели придется? И как я загнал себя в такое дерьмо? Все во мне противится этой идее, до тошноты, до головокружения противится. Тело сопротивляется, а в мозгах дятлом стучит: «Интервью, интервью, интервью». – Проучить? – наконец решаюсь я. – Нет! Мы сделаем другое. Ты со мной? – Боб, тебе моча в голову стрельнула? – Нет, мыслю здраво. Эта девка нас погубила, но может и спасти. – Ты о чем? Попросишь опровержение? – Просто поговорю. А там… по ситуации… – Черт! – Леший начинает метаться, словно отрабатывает приемы с мячом. – Как бы хуже не вышло, ты весь на нервах. Да и она та еще стерва. – Ладно, не парься, – хлопаю его по плечу. – Сам наломал дров, сам и поленницу сложу. Не успеваю дойти до комнаты, как слышу сзади Лешкины шаги. Улыбаюсь про себя: волнуется. – Монетку кинем? Орел – едем в отель, решка не едем. Я пожимаю плечами, отыскиваю в кармане евро, подбрасываю в воздух и ловлю на ладонь. Раскрываю ее – евро лежит аверсом кверху. – Видишь, нам сам бог велел встретиться с папарацци. Воодушевленные, мы прыгаем в машину и через полчаса паркуемся у отеля. У стойки регистрации толпятся туристы, охранник, узнав нас, преграждает дорогу. – Мы в гости к девушке, – сразу говорю ему по‑испански. – Нельзя. Сеньорита Морозова просила ее не беспокоить. Я уже хочу прорываться сквозь неожиданный заслон, как вижу репортершу. Она выходит из лифта и направляется в нашу сторону. Чемодана рядом с ней нет, значит, не уезжает. – Леха, смотри, – толкаю друга, а сам бросаюсь к ней наперерез. Олеся Слова капитана гвоздем сидят в голове. Они тревожат, соблазняют, не дают покоя. «А если попробовать? – прикидываю я, измеряя шагами номер. – Нет, не хочу! Достали все!» Рука сама тянется к телефону. Нужен совет. Но чей? Нинки? Подружка сразу растрезвонит обо всем Ефиму Ивановичу. Спросить босса? Тот только будет рад снова подставить меня. Допустим, я возьму интервью у Колесникова. Он поведает мне какую‑то историю. Что это даст? Может, его рассказ яйца выеденного не стоит, так, простой способ отвлечь меня от трепки, которую мне устроили футболисты. Точно! Хлопаю себя по бедрам и морщусь. Боятся, что расскажу о скандале в прямом эфире. Идиоты! Я еще не совсем спятила. Нет прямых доказательств и буду выглядеть как сплетница, собирающая грязь. И потом. Колесников не соглашался на интервью, гнобил меня, крыл мерзкими словечками, а теперь я должна с ним мило побеседовать, вместо того чтобы треснуть хорошенько по лбу? Ни за что! Черт! Как трудно принять правильное решение! Согласиться или нет? Хоть на ромашке гадай. То хватаю визитку Громова, то бросаю ее на кровать, так ничего не придумав. Не с кем даже поговорить. Не день сегодня, а сплошное наказание! Снова раздеваюсь, пинаю ворох одежды и шлепаю в ванную. Холодный душ немного отрезвляет голову, тяжелые волосы выпрямляются под струями и спускаются по спине. Кожа головы горит от каждого прикосновения. Трясусь, будто в лихорадке, но терплю, словно наказываю себя за что‑то. – Но разве я виновата! – уже спокойно говорю в пустоту и вздрагиваю от собственного голоса. Долго стою так, пока ледяной холод не проникает уже до костей и живого места не остается на теле. И тогда позволяю себе согреться. Блаженные струи горячей воды смывают в канализацию разочарование и потрясение. Сколько их ещё будет в жизни! Самое страшное – смерть родителей – я уже пережила, а то, что случилось сегодня, просто мелочи, недостойные моего внимания. «Стоп, дорогуша! – материализуется в голове первая здравая мысль. – А ведь босс прав: ты в Испании, в Барселоне. Здесь плещется море, которого ты никогда не видела, здесь Мекка для туристов со всех стран. Плюнь на все!» И я плюнула. Быстро вытерлась, переоделась, спустилась в холл отеля и услышала: – Девушка, постойте!