Глава 13. Олеся

Нападавшие исчезли так же быстро, как и появились. Я даже не поняла, сколько человек было в моем номере. Только что меня силой прижимали к кровати, и вдруг давление пропало, наступила тишина, и стал хорошо слышен звонок подъехавшего лифта. Вот со скрипом закрылись, кабина еще раз звякнула, и все пропало. Я несколько раз дернулась, и путы, сковывавшие мои руки и ноги развалились. Всхлипывая, срываю с головы полотенце, потом нащупываю выключатель светильника. Яркий луч бьет по глазам. Откидываюсь на подушку и лежу, прислушиваюсь к себе. Боли нет, тело шевелится, только голова поворачивается легко, хотя обычно длинные волосы мешают. Ужас просыпается в душе. Хочу посмотреть, что со мной сделали преступники, и боюсь. Наконец решаюсь окинуть себя взглядом и снова зажмуриваюсь. – Подонки! Как вы могли! Подонки! Натягиваю на себя покрывало и лежу несколько минут, стараясь унять дрожь. В голове прокручиваю несказанные ругательства и страшные угрозы, вот только кому? У меня в этом городе один враг – Колесников. Но неужели он совсем с мозгами не дружит, раз решился на такое безумие? Или считает меня малолеткой, не способной постоять за себя? Эта мысль буквально подбрасывает с кровати. В душе закипает такая ярость, что убить готова любого, кто покажется на пороге номера. Встаю, одеваюсь, запираю дверь на замок. Все стараюсь делать спиной, не оглядываясь, не могу, сердце останавливается от боли. Делаю несколько глубоких вдохов и резко оборачиваюсь. Картина открывается безрадостная. Мои роскошные волосы длинными прядями лежат на полу возле кровати и кажутся змейками, заглянувшими на огонек. Дрожащими пальцами собираю их в кулак, разглаживаю. Они еще влажные, поэтому легко складываются волосок к волоску. Стягиваю их в двух местах резинками, отчаяние так и душит. – Мамочка, прости! – срывается с губ. Я столько времени берегла косу! Это последняя память о маме. Она очень любила расчесывать мои волосы, заплетать их, изобретать разные прически. И когда все девчонки в классе делали новомодные стрижки, я тоже не хотела отставать, мама отговаривала меня: – Леся, у тебя на голове настоящее богатство. Доченька, не поддавайся ты модным веяниям. Сегодня волосы укоротишь, завтра с парнем в постель ляжешь, послезавтра из дома уйдешь. – А разве не так люди взрослеют? – спорила я. – Мне трудно представить тебя взрослой, – мама целовала мою макушку. – Не торопись, еще успеешь. Дай мне налюбоваться на тебя. Ты еще такая девчонка! Но упрямство подростка преодолеть оказалось сложно, и случилось то… что случилось… Вспоминать об этом до сих пор невыносимо больно. Вернее, я загнала эту боль вместе с чувством вины глубоко в сердце и поклялась никогда не обрезать косу, чтобы в моей жизни ни произошло. Когда в трудные минуты я сжимала ее в руке, казалось, будто мама стоит рядом и приговаривает: – Я с тобой, Лесенька, держись. Губы дрожат, из горла рвется крик, но я сцепляю зубы и подхожу к зеркалу. От шока первую секунду не могу сказать ни слова, только дышу, дышу. Наконец вырываются первые слова: – Ублюдки! Ах, ублюдки! Вы за это ответите! На голове – воронье гнездо. Под корень обрезать волосы преступники не решились, оставили до плеч, но они теперь торчали неровными космами в разные стороны и умоляли привести их в порядок. Включаю фен, пытаюсь соорудить на голове что‑то приличное и думаю, думаю. Что делать? Вызвать полицию? Но что я скажу оперативникам? Помогите, у меня отрезали косу? Они только посмеются и отправят меня в парикмахерскую. Нападавшие убежали, я в чужой стране. Конфликт с полицией у меня уже был вчера. И не важно, что меня арестовали по ошибке. Привод был, был, значит, в чем‑то виновата. А из‑за нового заявления придется остаться еще на несколько дней в Барселоне. Нет, такой выход мне не подходит. Еще раз оглядываю себя и достаю телефон. Босс хотел сенсацию, будет ему сенсация. Набираю номер подруги. Нина отвечает не сразу, но я терпеливо жду. – Морозова, чего тебе не спится в ночь глухую? – с ходу рявкает приятельница. – Не мешай, ролик монтируем, скоро в эфир. – У меня есть сенсация, – говорю тихо и спокойно, словно эта ситуация заморозила меня изнутри. – Да ты что? – восклицает подружка и кричит: – Ефим Иванович, Олеся на проводе. У нее эксклюзив! – Морозова докладывай, что у тебя! – в ухе звучит голос шефа. – Я включу видео, вы сами решите, давать это в эфир или не давать. Нажимаю кнопку камеры в Вайбере и жду реакцию босса. Его взгляд рыщет по сторонам, словно он ожидал увидеть не меня, а самого Колесникова. И только через минуту он вдруг соображает. – Морозова, ты как‑то изменилась. Не понимаю, что с тобой не так? – Волосы, – встряхиваю головой. – А‑а‑а, ты обрезала косу? Тебе идет, Морозова. Что у тебя за эксклюзив. – Это и есть новость. – Не шути со мной, девочка, у меня через полчаса прямой эфир. Некогда мне твою прическу обсуждать. – А придется, тем более, что косу мне отрезали насильно. – Кто? Горячие испанцы? – в голосе звучит ирония. – Нет. – На тебя напали? Теперь Ефим Иванович паникует. Наверняка в голове щелкает калькулятор, прикидывает, сколько мне нужно выплатить отступных. – Да, напали. – Нет, Морозова, с тобой одни проблемы! Кому ты дорогу перешла? – Думаю, Колесникову. – Заткнулись все! – рявкает в ухо шеф, и на другом конце вдруг устанавливается звенящая тишина. – А теперь, девочка, рассказывай все по порядку, с чувством, с толком, с расстановкой. Команда тебя внимательно слушает. На ходу будем менять сценарий. Я подробно, со всеми мелочами поведала о трех встречах с футболистами. В конце истории потрясла собранными на резинку волосами. Сначала волновалась, а потом отбросила сомнения прочь и заговорила твердо и решительно. Зло должно быть наказано! – Отлично, Олеся, отлично! – приговаривала наш сценарист, быстро набирая текст для ведущего. – Точно так же, спокойно, без лишних эмоций, расскажешь о случившемся в эфире, покажешь отрезанные волосы. – Колесникова называть? – Ты его видела? – Нет. – Какие‑то следы в номере остались? Быстро оглядываюсь – пусто. – Нет. – Тогда девочка никаких имен, только намеки и вопросы. Пусть зрители сами выводы делают. Репортаж получился отменный. Ведущий умело нагнетал атмосферу, я повторила рассказ, развернула камеру телефона так, чтобы хорошо был видна разруха в номере, а в финале показала отрезанные волосы, заплетенные уже в косу. – А теперь, Морозова, беги, – напутствовал меня в конце босс. – Выезжай из отеля прямо сейчас. Мы сняли тебе номер в гостинице при аэропорте. Там переночуешь, а утром домой. Ты поработала на «ура». То, что для босса было рядовой работой, для меня оказалось объявлением войны. И главное сражение ждало меня впереди. Два раза мне повторять не надо: сама понимаю, что только что перешла границы дозволенного. Но Колесников растоптал не только мою душу, он надругался над бесценной памятью о маме. Может быть, позже, когда острота случившегося схлынет, я и пожалею о своем поступке, но сейчас, кипя праведным гневом, готова была растерзать врага на молекулы и раскидать их по свету, чтобы не могли найти обратную дорогу. – Так тебе, сволочь, и надо, – шепчу под нос, глотая слезы. – Будь ты проклят, говнюк! Я сдаю ключ на ресепшн и быстро покидаю отель. Волосы прячу под бейсболку, не могу сейчас смотреть на свою голову, совсем не могу, все в груди закипает. Заселяюсь в отель при аэропорте, сразу закрываю дверь на ключ, еще и придвигаю к ней прикроватную тумбочку: так я услышу, если кто‑то захочет вломиться в номер. Но до утра ничего особенного не происходит. Благополучно я прохожу таможенный и паспортный контроль, сажусь в эконом‑класс самолета. Сразу закрываю глаза повязкой, страх снова рождается в душе, ничего не могу поделать с эмоциями и плохими воспоминаниями. * * * Это случилось четыре года назад. Я влюбилась. Увидела Марка на дискотеке и втюрилась сразу. Бесповоротно. Насмерть. Все девчонки веселились, а я следила за красивым незнакомцем взглядом и таяла от восторга. Он казался мне, девчонке, оканчивающей девятый класс, богом, спустившимся с небес на землю. Высокий, мускулистый, с лицом, похожим на какого‑то актера, только я не могла вспомнить, на какого. Он стоял под светильником, и лучи света создавали вокруг его головы сияющий ореол. «Ангел!» – откликнулось на видение потрясенное сознание. Я еще и крылья за спиной попыталась разглядеть. – Лесь, куда смотришь? – толкнула меня в бок подружка Нинка и вывела из ступора. – Д‑да так, – едва выдавила из себя: в горле пересохло. Даже не заметила, что стою, как дурочка, с открытым ртом. – Танцевать идешь? – Кто это? – я показала на незнакомца. – Этот длинный? – Нинка пригляделась и пожала плечами. – Старший брат Сереги Гладких. – А почему я его раньше не встречала? – Он учится в институте в другом городе. – Взрослый. – Ну, да. Дома редко бывает. – Все едут в Москву учиться, а он из Москвы. – Слушай, хочешь о нем больше узнать, спроси у Сереги, не приставай. Пошли танцевать. Нинка вытянула меня на середину танцпола, где трясли телами наши подружки, и призывно взмахнула руками. Я пыталась повторить ее движения, но не попадала в ритм: все время норовила повернуться так, чтобы парень, поразивший мое воображение, меня заметил. И добилась своего. Он вдруг посмотрел на меня раз, другой, а когда зазвучала музыка, оторвался от стены и направился в мою сторону. – Варвара‑краса, длинная коса, – ухмыляясь, позвал он, – пошли зажжем… – Что? – растерялась я. – Приглашаю… Он протянул руку ладонью кверху, я секунду помедлила, дрожа от волнения, потом вложила свои пальцы. В танце он вел уверенно, зато я спотыкалась на каждом шагу, отчего краснела до ушей и мечтала, чтобы поскорее этот трек закончился. Но Марк в тот вечер пригласил меня на все медленные танцы, и с этого дня все завертелось. Семья, школа, друзья – я забыла обо всем, видела только его, ловила каждое слово, каждый взгляд, движение губ, взмах ресниц. Выпускные экзамены пролетели, как в тумане. Учить ничего не могла: открывала учебник, а строчки расплывались, зато вместо них на странице показывалось родное лицо. – Что с тобой происходит, Леся? – спрашивала обеспокоенно мама. – Переутомилась? – Все в порядке, не волнуйся! – отвечала я, чмокала маму в щеку и убегала на свидание. Мы встречались тайком. Мой папа очень строго относился к порядку в доме и не допускал парней на порог. Бывало, отец даже отвечал по моему телефону, если я вдруг зазеваюсь и не среагирую вовремя на звонок. Услышав мужской голос, устраивал звонившему настоящий допрос. В результате я постоянно была настороже, старалась не допустить, чтобы отец узнал о Марке. Этот парень просто околдовал меня, напрочь лишил разума, иначе как объяснить последующие события? – Хочешь, отметим окончание учебного года в Крыму? – неожиданно предложил Марк. – Да, – ни минуты не сомневаясь, ответила я. Собрала вещи, оставила родителям записку и сбежала с любимым. Это сейчас я понимаю, что натворила, а тогда в голове мыслей не было, только стучало молоточком в висках: «Марк, Марк, Марк». Моя глупость запустила целую цепочку ужасных событий. Мы полетели на самолете. Это была моя первая самостоятельная поездка и такая крутая, что я пищала от восторга, беспрестанно делала селфи, глядела в иллюминатор и вообще вела себя, как ребенок, не подозревая, что всего через час мое детство закончится раз и навсегда. Когда мы спустились на землю и я включила телефон, обнаружила много пропущенных звонков от тети Гали, маминой сестры. – Странно, – пробормотала я, глядя на экран. – Что странно? – Тетка обзвонилась меня. – Не отвечай, – лениво приказал Марк и выключил телефон. – Хочешь испортить себе настроение? Нет, этого я точно не хотела. Рядом со мной шел самый лучший мужчина на свете, а впереди ждала первая совместная ночь. Внутри все дрожало от волнения, и разговор ни с родителями, ни с теткой в мои планы не входил, хотя где‑то в глубине сознания рождалась тревога. Марк привез меня в отель, где снял номер. – Постой здесь немного, – попросил он. – Я на разведку. – Зачем? – Ты несовершеннолетняя, забыла? Нужно соблюдать осторожность. Войдешь после меня через десять минут и сразу иди к ресторану. Если остановят, скажи, что приглашена на ужин. – Хорошо, – пожала плечами я. От нечего делать разглядывала стоянку у отеля, людей, приезжающих на отдых, потом достала телефон. Только включила его, как раздался звонок. Это была Нинка. – Леська, ты где? – с ходу закричала она. – Не важно. – Леська, у тебя такое, такое в семье случилось… Мы с ума сходим, не можем тебя разыскать. Тетка уже в полицию заявила. – Как в полицию? – осипшим от волнения голосом прохрипела я. – Почему? Я родителей предупредила. – Так они же погибли… Оказалось, что мои родители, обнаружив на столе записку, не раздумывая, вскочили в машину и бросились за мной в аэропорт. По дороге отец не справился с управлением и, обгоняя автобус, врезался в фонарный столб. Он скончался на месте, мама попала в больницу в тяжелом состоянии. Как я возвращалась домой, не знаю. Просто кинулась в холл и стал звать Марка. Кричала, как безумная, пока он не прибежал. Он сразу понял, что от него требуется. Купил мне билет, посадил в самолет до Москвы. – Ну, ты там держись, – похлопал по плечу. – А как же ты? Мы? – заревела я. – Потом. Когда‑нибудь встретимся. Больше я Марка не видела, да и не до него было. Детство закончилось сразу и бесповоротно. Похоронила отца, а потом и маму. Она умерла, не приходя в сознание. – Чт же ты наделала, Олеся? – причитала тетка Галя. – Неразумная девчонка! Убить тебя мало! Я была готова провалиться сквозь землю от раскаяния. Чувство вины просто сжигало душу, даже слез не было, так и стояла у гроба с красными сухими глазами и молчала. Мамина сестра увезла меня к себе домой в Тольятти. Она купила билет на самолет, но в аэропорту мне стало плохо: как только приближалась к зоне досмотра, так теряла сознание. Пришлось ехать на поезде. Долго не могли меня разговорить. Тетка отвела меня к психологу, а та посоветовала записывать мысли на бумаге, чтобы высказаться. Я завела дневник и через год начала приходить в себя, потом окончила сельскую школу, поступила в московский вуз на факультет журналистики, пришла на практику в редакцию телеканала. Тяжелые воспоминания загнала глубоко в сознание, но, когда сжимала косу, казалось, что мама стоит рядом. А вот теперь и ее у меня отобрали. * * * Слезы обжигают глаза и катятся по щекам. – Девушка, вам плохо? – зовет меня звонкий голос. – Что? – снимаю повязку с лица: на меня смотрит хорошенькая стюардесса и улыбается. – Что‑то болит? – Нет, что вы! Все хорошо. Немного боюсь летать. – Не волнуйтесь, мы скоро приземлимся. Воды? – Да, пожалуйста. Тяну руку за пластиковым стаканчиком, в этот момент отодвигается штора, разделяющая зоны самолета. Я бросаю взгляд в просвет и вздрагиваю: на меня в упор смотрит Колесников.