Глава 14. Богдан

Бешенство… Вот теперь я точно понимаю, что означает это слово. Такой ярости я не испытывал ни к папарацци из желтой газетенки, ни к отцу, который бросил нас с Мишкой в зимнем лесу, ни к Звездочке с его постоянными подколами и мелкими гадостями. Зато девчонка‑репортерша добилась своего и заставила меня кипеть и плеваться лавой, как проснувшийся вулкан. Мы с Лешим выбежали из отеля в отличном настроении: ни чувства вины, ни раскаяния. Волосы со временем отрастут, не велика потеря, зато наконец‑то удалось поквитаться с журналисткой. От эмоционального подъема хотелось петь и прыгать до потолка, вернее до крыши машины. Я врубаю музон на всю громкость и жму на газ. Жаль, что нельзя нестись по ночной Барселоне на предельной скорости, иначе… Эх! – Бро, как она крутилась, а, – хохочет Леший и хлопает себя по коленям. – Я даже возбудился. – Было бы от чего возбуждаться, – буркаю я. – Кожа да кости. – Не скажи, вполне аппетитная девочка, так бы и съел. – Подавишься. – А что, как представлю девчонку голенькой, так потею, как малолетка. – Забудь. Эта ягодка не для нас зрела. – Боб, как думаешь, она догадалась, кто ее зажал? – Нет, мы же не разговаривали, все сделали тихо. Хотя… – Что «хотя»? – в голосе приятеля уже не слышится смех, зато появляется тревога. – Ну, не дура же она. Наверняка догадается, но без доказательств ничего не сделает. – А ножницы ты куда дел? – Вернул на место в тележку горничной. – А вдруг девчонка сообщит в полицию? – Не должна. Но эмоциональный спад приносит и сомнения. Леший прав, от этой репортерши ожидать можно чего угодно. Сомневался я не зря. Неприятности нас нагнали и перегнали. Мы только вернулись в общежитие, стараясь проскользнуть незамеченными, как в комнату ворвался Громов, белый от злости. Я первый раз видел уравновешенного капитана в таком состоянии. Теплые карие глаза превратились в два уголька, рассыпавшие искры, которые летели в меня и в Лешку. Становится не по себе. Появляется ощущение надвигающейся катастрофы. – Бро, ты чего такой взвинченный? – бросается к Мишке Алексей. Но капитан сверлит взглядом только меня. Сверлит и медленно двигается по комнате. Я невольно подаюсь назад, в душе все переворачивается, мозг кричит: «Беда!» – Леший, выйди! – как выстрел, звучит приказ. – Парни, вы чего? – Вон отсюда! – в голосе Мишки появляется металл, хотя он по‑прежнему говорит тихо. Леший тут же скрывается за дверью. – Миш, ты белены объелся? – миролюбиво спрашиваю его, внутренне сжимаясь и готовясь отразить атаку. – Что случилось? – Это я у тебя хотел спросить. – У меня все нормально. Вот спать собираюсь. Завтра на тренировку пойду. – Забудь. – Что? – Забудь о тренировках, играх, команде. Навсегда забудь! Собирайся, утренним рейсом ты вылетаешь домой. – Спятил? – теперь теряюсь я. Чувствую, случилось что‑то страшное, но пока не могу понять, что. – Я отстранен только от игр. – Все. Допрыгался. Вылетел из команды. Свободен! Мишка подбегает к двери и распахивает ее толчком ноги. Она раскрывается настежь, пугая людей, стоящих в коридоре: друзей из команды, тренеров, администраторов. Они молча смотрят на меня, и я не знаю, куда спрятаться от упрека в их взглядах. – Парни, да объясните толком, что случилось? Иваныч заходит в комнату, молча включает телевизор, отыскивает спортивный канал. Первое, что бросается в глаза – лицо репортерши, наполовину закрытое спутанными волосами, а потом я вижу отрезанную косу в ее руке, слышу голос, и холодок каплей пота ползет по спине, застревает в области лопаток, отчего я передергиваюсь. – Надеюсь, Колесников, – просовывает в комнату голову Звездочка, – тебе все ясно? – Нет, – упрямо сжимаю губы. – На девчонку кто‑то напал. И что? Она может довести до белого каления кого угодно. – Значит, и тебя довела? – Стоп! Почему вы решили, что это сделал я? – А кто еще? – Да кто угодно! Эта девица не называет нападавших. – Т‑а‑а‑а‑к, – тянет тренер, – ты еще и не один был! Он окидывает взглядом команду, и Леший тушуется, прячется за спины товарищей. – Черт! Докажите, что это сделал я! – кричу, распаляя самого себя. – И доказывать не надо. Достаточно сомнения, чтобы руководство команды больше не захотело с тобой работать. – Но без меня команда пропадет! – Ничего, встанет на ноги, – говорит Иваныч, и я понимаю: это конец. – Кто тебе помогал? – тренер смотрит на рослого вратаря. – Егор, ты? – Что вы, Сергей Иванович, я в душе был, – тот показывает мокрое полотенце. – Петр? – Нет! – трясет головой Рыжий. – Мы с Вадиком в теннис резались. Правда? – Алексей? Тебя не было в общежитии. Откуда появился? Приехал вместе с Колесниковым? – Да я, – Леший окончательно теряется, переминается, взмахивает руками. – Нет… – С Бобом был я, – вдруг делает шаг вперед Мишка. – Миха! – крик невольно срывается с моих губ. Мозги кипят от напряжения. Если Громов возьмет вину на себя, команде – кранты. После потери двух ведущих игроков она не вырвется из этапа отборочных игр. Осознание вины тяжким грузом наваливается на плечи. – И ты, Брут! – в отчаянии взрывается тренер, но тут же встряхивается. – Погоди, ты же был здесь… – Я приехал раньше. Боб задержался. Мишка говорит спокойно и уверенно. Взвешивает каждое слово, и оно капает и капает мне на голову, придавливает к земле. Я сжимаю пальцами виски, а боль разливается уже по всей голове. – Громов, ты же капитан! Как ты мог! – взвивается Звездочка. – Команда осталась без лучших игроков! Это провал! Это катастрофа! Он убегает, и его частые шажки слышны в установившейся тишине. – Это перебор, парни, – говорит Егор, бьет себя полотенцем по руке и разворачивается спиной. А за ним уходят и остальные. Я провожаю взглядами друзей, а в душе растет комок отчаяния и стыда. Мало того, что сам поддался эмоциям и сотворил глупость, еще и друга потянул за собой. – Погодите! – кричу команде вслед. – Простите. Я все исправлю. – Издеваешься? Волосы девчонке назад приклеишь? – смотрит на меня Иванович. – Не позорься, Колесников. Прими наказание достойно. – Сергей Иванович, я добьюсь от репортерши опровержения. Приложу все усилия. – Твои усилия боком выходят команде. – Спорим, я сделаю это! – Колесников, нам сейчас не до пари! Не говори ерунду. – Сергей Иванович, я костьми лягу, а исправлю ситуацию. – И что ставишь на кон? – вылезает из‑за спин менеджер. Этот сверчок, оказывается, все еще крутится между игроков. – Свою карьеру футболиста. Если добьюсь от нее опровержения, вернусь в команду, если нет – уйду навсегда из футбола. Говорю, а внутри все леденеет о холода. – Серьезное заявление. Я и сам понимаю, что иду ва‑банк, но остановиться не могу. Как буду обрабатывать девчонку, еще не придумал, может, сделаю только хуже, но и сдаваться не собираюсь. Кто же знал, что ей хватит смелости рассказать о нападении в прямом эфире! – Все слышали? – Звездочка смотрит на футболистов, те с сомнением качают головами: миссия, и правда, невыполнимая. – Сколько дадим нашему спорщику времени? Месяца хватит? – Максим, не дури! – прерывает его тренер. – Пусть все идет своим чередом. – Согласен! – выкрикиваю я. – Через месяц в прямом эфире вы услышите опровержение. Я добьюсь, чтобы репортерша обелила мое имя и честь всей команды. – Ты точно спятил, Боб, – усмехается Рыжий и хлопает меня по плечу. – Бывай. Не знаю, когда теперь свидимся. Парни дружно фыркают и уходят, оставив нас с Громовым одних. – А теперь поговорим по‑настоящему, – шипит Мишка. Он размахивается и бьет меня прямым хуком в солнечное сплетение… Я сгибаюсь пополам. И хотя тренированные мышцы пресса успевают среагировать, все равно от боли взрываюсь воплем. – Твою ж мать! Спятил? – Тебе нужна встряска, балбес! Каким местом думал, когда шел к репортерше? Мишка стоит напротив меня и кривит губы, отчего лицо подергивается, на челюсти надуваются желваки. Он едва держит себя в руках, и я ему за это благодарен, хотя чувствую вину и потребность оправдываться. – Бро, так вышло. Кто же знал, что девчонка решится на эфир, – осторожно выпрямляюсь, прислушиваясь к себе. – Ты тоже хорош! Зачем себя подставил? Что теперь команда делать будет? – А надо было сдать дурака Лешку, которого ты подставил по полной программе? – Ну… – Вот тебе и «ну», баранки гну, – он встряхивает кисти и морщится: – Из‑за тебя пальцы чуть не выбил. Я вижу, что острый момент проходит, злость, словно выплеснувшаяся из ведра вода, распадается на отдельные капли и уступает место раздумьям. – Прости, бро. Ты специально себя подставил? Хочешь в Россию вернуться к Полинке? – пытаюсь перевести все в шутку. Мишка смотрит на меня, как на больного, и качает головой, но на щеках сквозь загар проявляется румянец. Громов вообще легко краснеет. – Боб, у тебя с мозгами все в порядке? Ладно, разберемся. Завтра летим домой. – Так быстро? – А ты хотел с журналистами пообщаться? Они уже караулят у ворот базы. Начальство хочет побыстрее избавиться от лишней головной боли. – И эта боль – я? – А как ты догадался? Скажи спасибо Иванычу. Он защитил тебя от нападок босса, иначе еще и неустойку пришлось бы выплатить. Этот обстоятельство меня и обрадовало, и огорчило. В Барселону отец дотянуться не мог, зато в России возьмется за меня плотно. Но сам совершил ошибку, самому придется ее исправлять. Утром нам выделили служебную машину, которая вывезла нас через другой вход. В аэропорту тоже не было проблем. Я прятал лицо под козырьком бейсболки, Мишка нацепил на голову бандану, а на глаза темные очки и походил на байкера на отдыхе. Мы старались не выделяться, в толпе не крутились, тихо ожидали посадку в вип‑зале, хотя на больших экранах иногда мелькала спортивная новость. В самолет вошли одними из последних. Сели в кресла, выпили принесенное вино и наконец‑то расслабились. – Как будешь обрабатывать репортершу? – спрашивает меня Мишка. – Пока не знаю. Попробую сначала обаять, извиниться, включить режим мачо. – Думаешь, сработает? – Девушки на такое внимание падки. – Но не эта. – Не скажи. В баре она только так глазками стреляла. – У нее была цель, вот и стреляла. А где искать ее будешь? – Не проблема, есть контакты в этой сфере. – Думаешь, она уже вернулась в Россию? – А что ей в Испании делать? Отвечаю лениво, клонит в сон. Напряжение последних сказывается. Наблюдаю за тележкой стюардессы, которая везет ее между рядов. – Что будете на завтрак? – широко улыбается девушка, заметив мой взгляд. – Есть блинчики, омлет… – Блинчики. Бортпроводница ставит перед нами коробки с едой и идет дальше. Она выталкивает тележку из бизнес‑класса и задергивает за собой штору. Та, видимо, не желает закрываться. Резкие, шаркающие звуки за спиной раздражают, я оборачиваюсь и давлюсь блином. – Вот зараза! – вскрикиваю приглушенно. – Кто? Мишка следит за моим взглядом и тоже вздрагивает: в эконом‑классе, буквально в нескольких метрах от нас сидит репортерша. В этот момент штора последний раз дергается: и ошеломленное лицо Олеси исчезает. – Мишка, она там. Быстро расстегиваю ремень и вскакиваю с места, но друг дергает меня назад. – Куда? Зачем? – Я с ней разберусь! – Вот урод! – он тычет меня в бок. – Ничему тебя жизнь не учит! Сиди! – Не могу, бро, кипит все внутри. Растираю ладонью область сердца. Дыхание тоже сбивается, в голове нет мыслей. – Ты же хотел обаянием взять. – Эту мымру? Да ни за что! Отворачиваюсь к иллюминатору, внутри все кипит. – А как же твое пари? – напоминает мне Мишка. Упрямо молчу. Девушка с тележкой снова появляется в проходе. Услышав шаркающий звук шторы, оборачиваюсь и в просвет опять виду репортершу. Она сидит, натянув на глаза маску, делает вид, что спит. Это злит еще больше. Я тут на дерьмо исхожу, не знаю, как сломать себя, а она спит! Нет, это надо исправить. – Девушка, простите, – обращаюсь к стюардессе. – Могу я заказать еще одни блинчики? – Да‑да, конечно, – широко улыбается она, тут же бросается в кухню и возвращается с коробкой. – Отнесите завтрак в эконом‑класс, седьмой ряд, место С. – Но… я не могу… – Это угощение. Я заплачу. Сколько с меня? Вопрос с оплатой решается быстро. Мишка с любопытством наблюдает за моими манипуляциями. Его губы трогает улыбка, но он молчит, боится, видимо, спугнуть мой настрой. «Ну‑ну, – усмехаюсь про себя. – То ли еще будет!» Я неожиданно успокаиваюсь и ловлю кураж. Теперь самому интересно, что из моей затеи получится. Стюардесса уходит в эконом‑класс, я смотрю на штору, сгорая от любопытства. Девушка возвращается через минуту с коробкой в руках. – Что? – хором спрашиваем мы. – Пассажирка отказалась, – она мнется и отводит взгляд. – Почему? Что сказала? – Я не могу это повторить, – легкая улыбка пробегает по ее лицу и исчезает. – Да ну! Говорите! – Девушка сказала, чтобы вы засунули этот завтрак себе в одно место. – Стерва! – реву я и вскакиваю. Мишка не успевает перехватить меня. Я прорываюсь сквозь заслон шторы и влетаю в эконом‑класс. Олеся смотрит на меня и сжимается, в глазах мелькает испуг. Она хватается пальцами за мнимую косу, не находит ее и теряется. – Что вам от меня еще надо? – чуть не плачет репортерша. Я наклоняюсь к ней, Олеся вжимается в спинку кресла. Ее соседи удивленно переглядываются, явно не понимая, что происходит. – Мне? Ничего… и все. Одно скажу: ты за репортаж ответишь. По полной программе. Спокойно выпрямляюсь и иду к себе. У входа поворачиваюсь, показываю двумя пальцами на нее, потом на свои глаза. «Я за тобой наблюдаю», – передаю мысленный посыл.