Глава 18. Богдан

– Вот стерва! – чуть не сплевываю в сердцах на асфальт и бегу обратно. Нет, я не могу сдаться. Что с этой девчонкой не так? Цветы ей не понравились, извинения не принимает, подвезти хотел, дождь же идет, она в маршрутку запрыгнула. Сажусь за руль, тут же притапливаю педаль скорости и догоняю микроавтобус. Стараюсь приблизиться к нему так, чтобы ехать параллельно. Правда, это плохо получается: постоянно меня обгоняют другие машины, то и дело слышу раздраженные гудки клаксонов, но упрямо следую своим курсом. Наконец выравниваю движение и оказываюсь прямо напротив окна, возле которого сидит Олеся. Она не реагирует, словно находится в прострации, ушла в свои мысли. Влажные от дождя волосы прилипли к голове, теперь заметны кривые пряди. Лицо грустное, уголки губ опущены, будто репортерша вот‑вот заплачет. Кажется, не только нам с Громовым плохо, испанское приключение не прошло даром и для Олеси. Чувство вины начинает копошиться в сердце, но давлю его на корню. Жму на клаксон – никакой реакции, хотя окна в маршрутке приоткрыты. Давлю еще дольше. Наконец выглядывает водитель и показывает мне кулак. – Прижмись к обочине! – кричу ему. – Ишь, шустрый какой! – рявкает шофер. – Раскомандовался! Он прибавляет ходу, но его убогая маршрутка не сравнится с моим синим мустангом. Достаточно маленького напряжения пальцев на руле, и я снова плетусь бок о бок с микроавтобусом и сигналю. Наконец Олеся выходит из ступора и поворачивает голову на звук. Сначала она смотрит пустым взглядом сквозь меня, потом узнает, пугается, вскакивает и исчезает из поля зрения. Но сбежать не может: не станет же она на ходу выпрыгивать из окна. Я намеренно обгоняю микроавтобус и караулю его у остановки. Как только открываются двери, хватаю репортершу за руку и дергаю. От неожиданности она теряет равновесие и падает мне на грудь. – Все! Попалась птичка в сетку! – смеюсь я и, крепко держа ее в руках, ныряю под крышу остановки. – Пусти меня, иначе закричу! – шипит репортерша. – Кричи. Я скажу, что ты моя девушка, и мы поссорились. – Мне противно стоять с тобой рядом. – Отчего же? Я плохо пахну? Глубоко вдыхаю и выдуваю воздух ей в лицо, она морщится, упирается руками, пытается вырваться, я не пускаю. – Говнюк! – От стервы и слышу! – Я на тебя в полицию заявлю. – Давай! Кто тебе поверит. – Подлая душонка! Мы сверлим друг друга взглядами и в постоянной молчаливой борьбе, толкаясь и скалясь, смещаемся к краю остановки. Я начинаю заводиться. Но не злость просыпается в груди. Другое, неведомое чувство вдруг пускает росток и начинает пробиваться к свету. Запах мокрых волос, смешанный с ароматом шампуня, лоснящиеся от влаги, залитые румянцем щеки, бешеный блеск в глазах девушки вдруг волнуют меня, заставляют на миг забыть о настоящей цели. И тут дождь припускает со страшной силой, будто у него открывается второе дыхание. Мощные струи барабанят по поликарбонату, взрываются пузырями на асфальте, создают бурные потоки воды. Прохожие бросаются в укрытие, сбивают нас с ног, и через минуту на остановке становится тесно. Олеся неожиданно перестает дергаться и толкаться, замирает на месте. Неужели смирилась с судьбой? Я окрыляюсь. Пусть еще не полная победа, но это сражение я точно выиграл. – Мы будем разговаривать здесь, или пойдем в машину? – криво улыбаюсь я. Репортерша задирает подбородок и смотрит на меня в упор. Я вижу свое отражение в ее зрачках, и такое самодовольство нарисовано на физиономии, что самому противно. – Иди ты к черту! – Хорошо. Но ты со мной! – Обломись! – выкрикивает Олеся, резко отталкивает меня и бросается напролом сквозь толпу. Я даже среагировать не успеваю. Расслабился, идиот. Репортерша вылетает на тротуар и несется под косыми струями дождя по щиколотку в воде. – Вот дурища! – рявкаю я и бросаюсь следом. – Догони ее, парень, да поддай хорошенько! – кто‑то кричит мне вслед. – Совсем молодежь спятила, – ворчит другой. – Вести себя не умеют. – Черт! А это не Колесников? – Точно, он! Я догоняю Олесю на пешеходном переходе. Разговаривать не смысла. Просто хватаю ее за талию и тащу к моему мустангу. Она отчаянно сопротивляется, но я сильнее. Не хотела по‑хорошему, будет по‑плохому, но своего я добьюсь. Кое‑как отключаю сигнализацию, открываю дверь и швыряю репортершу животом на заднее сиденье. Пока она не одумалась, толкаю ее в глубину и сажусь рядом. Тут же запираю двери. – Козел! Ублюдок! Гад! – вопит она, машет руками, брыкается ногами, пытаясь сесть из неудобного положения. – Продолжай, продолжай, я слушаю, – подзадориваю ее. – Не выпущу, пока не выговоришься. Олеся дергает ручку двери, пытается опустить стекло, но и девушка, и умная машина полностью в моей власти. Наконец репортерша выдыхается, но я все равно настороже: как показала практика, с этой девицей расслабляться нельзя. – Хорошо, Колесников, что тебе от меня надо? – тихо спрашивает она и вытирает мокрое лицо ладонями. – Опровержение. Я достаю из кармана в кресле полотенце и протягиваю ей. Краем глаза замечаю, что на коврике натекла лужа воды. Мокрые кроссовки девушки все в грязи, да и мои туфли и джинсы не лучше. Олеся принимает полотенце и начинает вытираться. Я рад наступившему перемирию. – Опровержение в чем? – Ну, ты должна отказаться от последнего репортажа. – Где я говорю об отрезанной косе? – уточняет она. – Да. Доказательств нет, что это сделали мы с Мишкой. Кто угодно мог забраться в номер и напасть на тебя. – Но канал не обвинял вас напрямую. – Да, но моему начальству на это насрать. Достаточно было намека, чтобы нас с Михой выперли из команды. Ладно я, а Громов в отель к тебе не приезжал. – Значит, признаешься? Это, – девушка встряхивает волосами, – твоих рук дело. – Вот ненормальная! – в сердцах хлопаю по кожаному сиденью. – Когда мы приезжали к тебе, коса была на месте. Далась тебе она! Носишься с ней, как с торбой писаной! В твоем возрасте делают модные стрижки, а не плетут косы! – Не твое собачье дело! – огрызается Олеся. – Свою подружку будешь воспитывать. – У меня никого нет. – Точно, кто с таким мудачилой связываться станет! – Ах, ты… сучка! Я замахиваюсь. Как ни старался держаться, ничего не выходит. Эта стерва профессионально капает на мозги, заставляет кипеть от злости. – Ну, давай, ударь! – она приближает лицо и подзадоривает. – Давай! Я еще один репортаж выпущу, с синяком под глазом. – У‑у‑у! Я выскакиваю из машины под проливной дождь и кручусь волчком, пиная колесо, надо же на чем‑то разрядиться. Но чаще попадаю по бурлящему потоку воды, она разбрызгивается во все стороны, грязь летит на одежду, волосы, синие бока спорткара. Бедная моя машинка! До такого бешенства не доводил даже отец. В очередной поворот замечаю краем глаза вспышку. Застываю на месте и вижу: на остановке какой‑то парень ведет съемку. Его телефон направлен в мою сторону. Тут же вспоминаю, как кто‑то выкрикнул мою фамилию. Меня прошибает холодным потом: попался! Я бросаюсь к машине, ныряю в салон, плюхаюсь на водительское кресло. Олеся отшатывается. Смотрю на себя в зеркало: монстр, да и только! Волосы дыбом, с них падают холодные капли, лицо тоже залито водой. Внезапно перед носом оказывается полотенце. Смотрю на него, на руку, которая держит тряпку, поднимаю взгляд выше, наталкиваюсь на внимательные глаза. – Вытрись, не психуй. – Да как тут… Видишь, снимает, гад! – А что ты хотел? Медийная личность. Кто‑нибудь обязательно узнает. – Вечно из‑за тебя попадаю… Я зло швыряю полотенце на сиденье и поворачиваюсь к репортерше. Она по‑прежнему жмется в уголке, обнимает себя за плечи: мокрая одежда прилипла к телу, видно, замерзла. Ни слова не говоря, выскакиваю из машины, достаю из багажника плед и набрасываю Олесе на плечи. Благодарная улыбка слегка трогает губы, и она неожиданно произносит: – Давай поговорим спокойно. – Давай, – немного удивляюсь я. – Если я дам опровержение, буду выглядеть лгуньей на всю страну. – А разве это не так? Ты ставишь крест на моей карьере просто из глупой прихоти. – А ты на моей. – У тебя еще все впереди. – Неужели? Олеся натягивает плед до подбородка, словно хочет спрятаться от меня. – Конечно. Зато у меня это последний шанс. – Эгоист! – тихо произносит она. – Ты себя слышишь? – А что? – Твоя карьера важна, а моя – нет? Думаешь, после такого опровержения кто‑то возьмет меня на работу? Это все равно, что на весь мир признаться во лжи во имя сенсации. – Не парься! Наш народ добрый, уже через месяц все забудет. – Зато СМИ не забудут, и начальство не забудет. В этой области все связаны друг с другом. И потом, ты не по адресу обращаешься. – Почему? – Я просто приготовила информацию, а принимал решение, давать ее в прямой эфир или нет, босс канала. Он и должен все исправить. Я с досады чуть не крякаю. Руководитель канала мне совсем не нужен. По условию пари опровержение должна дать Олеся и именно в прямом эфире, а как она это сделает, мне без разницы. Два дня я уже потерял впустую, осталось двадцать восемь. Звездочка наверняка крестики на календаре ставит и ладошки потирает. – Слушай, – продолжаю уговаривать ее. – Хочешь, я тебе заплачу. Много заплачу. Я хорошо зарабатываю, а деньги пока некуда было тратить. Распорядишься с умом, на всю жизнь хватит. Как тебе такая идея? – Спятил? – Олеся крутит пальцем у виска. Узкая ладонь рыбкой выныривает из‑под пледа и прячется обратно. – Ты что мне предлагаешь? Взятку? А потом растрезвонишь всем, что журналюги – полное дерьмо, ради денег готовы душу продать? – Значит, что мы с тобой не договоримся? – стараюсь говорить спокойно, хотя пальцы опять сводит судорогой, так и хочется вцепиться в тонкую шейку и пережать ее. – Нет. То, что выгодно тебе, провал для меня, – решительно заявляет Олеся. – Открой дверь, не доводи ситуацию до абсурда. – Но… век футболиста короткий. Мне уже двадцать шесть, еще пять‑шесть лет и все, выйду в тираж. А репортером ты можешь быть до конца жизни, – привожу я последний аргумент. – Господин Колесников, вспомните физику, третий закон Ньютона гласит: «Каждое действие имеет свое противодействие». Вы наказаны за дело. Я просто выполняла свою работу, причем добросовестно и честно, вы же перешли черту. Сначала напали на меня в отеле, потом отрезали волосы, теперь преследуете. Ваши действия уголовно наказуемы. Неужели хотите, чтобы я обратилась в полицию? – Почему же ты не сделала это сразу? – спрашиваю, сжимая челюсти так, что их сводит судорогой: нравоучения вздумала мне читать, коза! – Вас пожалела. Откройте дверь, пожалуйста. Я делаю несколько глубоких вдохов, пытаюсь успокоить разбушевавшиеся нервы. Эта девица выведет из себя кого угодно. – Д‑дождь идет, – наконец выдавливаю из себя. – Позволь отвезти тебя домой. – Чтобы вы узнали, где я живу? – Не будь такой подозрительной, я просто проявляю вежливость. – Спасибо, но нет. Откройте дверь. – Ну, и… Хочу сказать: «Вали отсюда!» – но вовремя прикусываю язык, просто отключаю механизм и открываю дверь. Порыв ветра бросает в салон струи дождя. Мерзкая погода не желает улучшаться. – Спасибо, – тихо говорит Олеся, сбрасывает плед и выбирается наружу. – Зонтик возьми, – высовываюсь в окно. Она отрицательно качает головой и бежит к остановке. – Ну, что за несговорчивая дура! И кто ее так воспитал? Я пускаю мустанг рассекать потоки воды, пусть порезвится, застоялся в гараже. Руки и ноги работают на автомате, а в голове крутится только одна мысль: «Как одолеть упрямую репортершу?» – Ты чего такой озабоченный? – спрашивает Мишка, когда я появляюсь на пороге его квартиры. – Отстань! – отмахиваюсь от него и раздеваюсь. – Бобка, как ты разговариваешь с другом, который выручил тебя? – выныривает из кухни Полинка. – А ты, зараза, что здесь делаешь? – взрываюсь я. – Наедине с мужиком! – Не ори! Мама передала вам кучу домашней еды. Вот, привезла. – Молодец! А теперь – свободна! Хватаю сестрицу за руку и тащу ее к двери. Но тут выскакивает из комнаты Мишка. Он закрывает Полинку собой. – Остынь! Какая змея тебя укусила? – Догадайся с трех раз, – огрызаюсь я. Хлопаю дверью гостевой комнаты, где временно остановился. Все против меня! Все! – Стерва! Идиотка! Достали все! Скидываю мокрые вещи и переодеваюсь. В душе горит, еще и команда проиграла. Набираю номер тренера. – Сергей Иванович, – набрасываюсь с ходу. – Разрешите вернуться. – Увы, Богдан, начальство против. Только что вернулся с совещания. В голосе тренера слышится усталость. – И что тогда делать? Вылетим из турнирной таблицы к чертям собачьим! Отчаяние просто душит за горло, не дает вдохнуть полной грудью. – Раньше надо было думать, что уж теперь… – он замолкает, я жду. – Знаешь, Максим прав. Опровержение сыграло бы нам на руку. – Я пытаюсь. – И как? – Пока в процессе. Отключаюсь, злость уступает место раздумьям. Правда, в голове пусто, нет ни одной мудрой идеи. Немудрой тоже нет. Вообще никакой. Выхожу из комнаты и слышу звонкий смех, льющийся из кухни. Шагаю туда. Полинка стоит у стола и размешивает сахар в чашке с кофе. Ложечка соприкасается со стенками и тоненько звенит, а мне кажется, что это мои нервы дергаются и звенят. – Спасибо, Поль! Выхватываю чашку из ее пальцев, чтобы только не слушать этот звон. – Э, Боб, что ты делаешь! Это не тебе! Но я уже прихлебываю, постанывая от удовольствия. Блаженное тепло разливается по телу изнутри. – Поль, я сам себе сделаю кофе, не волнуйся, – успокаивает подругу Громов. Под столом он пинает меня. Попадает по больной ноге, где еще не прошел отек. Я взрываюсь. – Да, как не злиться! – Боб, ты с катушек съехал? – Ага! А ты бы не съехала, когда полгода готовился, как проклятый, к сезону, и все полетело из‑за проклятого репортажа. – Все ясно! Тебе не удалось договориться с Олесей, – хмыкает Мишка. – С ней невозможно договориться! Стерва она и есть стерва! – Боб, ты совсем не понимаешь девушек, – вставляет слово Полинка. Она уже сделала и себе, и Громову кофе и села напротив меня. В глазах сестры я вижу грусть и жалость, отчего в груди растет раздражение. – Тогда скажи, что вам, бабам, надо! – Бабам не надо ничего, у них уже есть семья, дети, собственный дом. А юным красавицам нужно внимание. Эх, забросить бы вас двоих на необитаемый остров, глядишь, и договорились бы. – Съедят друг друга, – смеется Мишка. – Вместо рыбы приготовят на обед. – Нет, общие трудности сближают, а преодолевая проблемы, научатся разговаривать. Слушаю обмен репликами Громова и сестры уже вполуха: в голове появляется идея. Тупая идея, неправильная, даже опасная, но чем черт не шутит! Вдруг Полинка права! Вскакиваю и чмокаю сестру в макушку. – Спасибо большое! – Ты чего? – удивленно спрашивает она. – Что за приступ братской любви? – Потом, все потом. А сейчас извиняйте, други, мне надо бежать.