Глава 20. Олеся

В комнате, куда я сгоряча забежала, было по‑спартански просторно. Узкая кровать у стены, застеленная покрывалом, расшитым флагами разных стран, у окна стоит письменный стол, рядом с ним – большой шкаф. В центре пола лежит толстый ковер. Он даже пружинит под ногами. Все. Видно, что хозяин комнаты бывал в доме наездами. Оглядываю противоположную стену. Ее занимали книжные полки, где детективы и романы о морских приключениях чередовались с кубками, грамотами и фотографиями в рамках. И везде изображен Колесников, один или с командой. Я столбенею: даже дух захватило от обилия материала для репортажа. Вытаскиваю телефон, лихорадочно начинаю фотографировать и останавливаюсь. Какой в этом смысл? Я же уволилась, а эта информация хороша здесь и сейчас. Откашливаюсь, в горле пересыхает, осматриваю комнату в поисках воды. В углу замечаю дверь, за ней туалет и душевая кабина. Эврика! От жажды точно не умру, смогу долго выдерживать осаду. Да и смерть от позора мне тоже не грозит, мраморный унитаз сияет стерильной чистотой. С радостью включаю воду, секунду наблюдаю, как струя бежит в раковину, потом погружаю в нее ладони, набираю полные пригоршни и с наслаждением пью, пью, напиться не могу. Я подхожу ближе к полкам, узнаю книги Тура Хейердала, в юности зачитывалась ими ночами, Жюля Верна, детективы Дика Френсиса. Надо же, у нас с хозяином комнаты, оказывается, вкусы сходятся. Или эти книги читает кто‑то другой? Нигде не встречала информации, что Боб – заядлый книгочей. – Нет, это точно не он, – бормочу под нос. – У этого нахала айкью орангутана. Урчание в животе напоминает, что я ела последний раз еще днем. Открываю дверку шкафа, может, там перекус найдется. А вот с едой мне не везет, кроме пары карамелек на полке ничего нет. Сую одну за щеку, вторую в карман, так надежнее будет. Сажусь на край кровати, потом ложусь. Наволочка пахнет свежей стиркой, словно только что сменили белье. Что это за дом? Почему он в лесу? О боже! Голова садовая! Может, это сад или парк? Вскакиваю и бросаюсь к окну, но ничего не вижу, ни огонька, ни малейшего признака жилья, сплошная чернота. Черт! Как Колесникову удалось затащить меня сюда? Я была с Нинкой, мы ходили в кафе, пили кофе. Богдан подкатил со своими идиотскими приемчиками неожиданно, я растерялась, иначе двинула бы ему по сопатке. Но он увел с собой подругу. А дальше? Растираю лицо, пытаюсь восстановить цепочку событий. В кафе мы были днем, а сейчас поздний вечер. Получается, в беспамятстве я находилась около десяти часов. Может, меня по голове огрели? Ощупываю себя, шишек нет, ран тоже. Этот вариант отпадает. Так, Боб схватил Нинку и потащил ее за угол. Это я еще помню. Что же было потом? Я их видела, но как‑то сквозь пелену, размытые силуэты. Почему? Черт! Не понимаю. Меня кто‑то окликнул, я повернулась, покачнулась, начала падать и… все, очнулась уже здесь. Еще раз осматриваю себя: никаких повреждений нет, только голова разламывается да в животе голодный ураган. Стоп! От новой мысли лоб покрывается холодным потом. А если проблема в кофе? Мог Колесников мне что‑то в него подмешать? Теоретически мог, вот только как? Стакан все время был у меня в руке. Представляю картинку: Богдан радостно нас приветствует, наклоняется, чтобы завязать шнурки, и в этот момент бросает мне что‑то в кофе. Ерунда! Бред больной фантазии. Уж движение руки, направленное к моему стакану, я бы заметила. Тогда что‑то подмешали мне в напиток еще в кафе? Ах, Колесников! Ах, сукин сын! Мало тебя турнули из команды, нужно вообще в три шеи гнать из футбола. Вскакиваю, задеваю рукой спинку стула, и тот с грохотом валится на пол. Тут же раздаются быстрые шаги, Колесников взбегает по лестнице и кричит: – Что случилось? – Ага, волнуешься, значит, дерьмо собачье? – шиплю себе под нос, хватаю кубок и швыряю его в дверь. Тот со звоном припечатывается о створку и словно детонирует, потому что, грохот и крик слышится уже со стороны лестницы. Я бросаюсь к двери, отпираю замок и выскакиваю в коридор. Внизу, у первой ступеньки лежит, свернувшись калачиком, Богдан и стонет. Уже не думая о себе, несусь вниз. – Что с тобой? – оглядываюсь: крови нет. Слава богу! Нести ответственность еще и за травму топового журналиста нет желания. – Упал, – сквозь зубы цедит Боб. – Это я вижу. Где болит? – Везде. – А конкретнее? Прикасаться к нему не хочу, да и не могу: пальцы почему‑то дрожат, а сердце колотится так, что, кажется, выпрыгнет из груди. – Нога, рука, ребра. От его слов становится плохо. Я в глухом лесу с раненым человеком, еще и связи нет. И как меня угораздило попасть в такую ловушку? А если у него перелом позвоночника? Делаю несколько вдохов и опускаюсь на колени. – Лежи, не двигайся. Я тебя осмотрю. – Хочется меня полапать? – ехидничает Боб и морщится. – Очень мне надо! Лежи, страдай, если так больше нравится. Хочу встать, но Колесников удерживает. Обиженно отворачиваюсь. Может плюнуть и уйти? Не могу, совесть не позволяет. Начинаю осторожно ощупывать футболиста, он смотрит мне прямо в глаза, и от этого пристального взгляда чувствую, как загораются щеки, жар спускается к шее, плечам, груди. Неловкость пропитывает воздух, становится осязаемой, хоть ножом режь. Вот зараза! Ситуация плачевная, но телу насрать, выбрасывает гормоны в кровь, а мне страдать. Надавливаю на руки Богдана, ключицы, спускаюсь к ребрам. – Ох! – вскрикивает он. – Здесь болит? – пугаюсь я. – Нет, щекотно. – Паразит! – легонько шлепаю его по плечу. – Может, ты притворяешься? – Нет, не могу пошевелиться. Сцепив зубы, касаюсь живота, пробегаю пальцами по кубикам. И почему их шесть? Почему они напряжены? А вдруг внутренние повреждения? О боже! Я одна не справлюсь. Теперь мне хочется плакать, еле сдерживаю слезы. И угораздило же спортсмена скатиться с лестницы! Надавливаю на живот, но Боб не реагирует. От облегчения чуть расслабляюсь, уже смелее ощупываю мощные бедра, стараясь не смотреть на интимную зону, перехожу к икрам. В целом ни на одно касание Колесников не отреагировал стоном или вскриком. – Ничего не вижу. Кажется, жить будешь. Поднимаюсь, перешагиваю через Боба, но он не пускает. – Помоги хотя бы встать. Или бросишь меня? – Не провоцируй! Еле сдерживаюсь, чтобы не прихлопнуть тебя сковородкой. – Лучше яичницу сделай, умираю, как есть хочу. – Вот идиот! Ворчу, но подаю ему руку, он, кряхтя и постанывая, встает на ноги, делает несколько резких движений, прислушивается к себе. – Посмотри, что у меня на спине. Болит. Боб тут же задирает футболку. От одного взгляда на его обнаженный торс мне становится дурно. Он мой враг. Ненавижу его всеми фибрами души, тогда почему так горячо в груди? – У тебя там ссадина, – глухо говорю и сглатываю. – Можешь обработать? Я не дотянусь. – Где аптечка? Аптечка нашлась в кухонном шкафу. Я разглядываю йод и зеленку и прикидываю, какая жидкость будет щипать больше, если смазать ею ссадину. Прямо представляю, как футболист визжит и крутится, ладошки чешутся от желания сделать ему больно. Увы! Не та натура. Сирых и убогих обижать не могу. Вздыхаю. И, как ни хочется сделать гадость Колесникову, гуманист во мне побеждает мстителя. Аккуратно обрабатываю ссадину по краю ранки, еще и дую, чтобы ослабить жжение. Богдан лишь слегка подергивается, но терпит. – До свадьбы заживет! – напоследок пришлепываю лейкопластырь. – Ага, – отвечает, морщась, Колесников. Он, кряхтя, встает, двигает руками, встряхивает ногами, поворачивается ко мне. Я тут же отпрыгиваю к лестнице и поднимаюсь на пару ступенек: этому товарищу доверия нет. – Держись от меня подальше! – заявляю. – Нужна ты мне! – А чего ты с лестницы свалился? Это такой приемчик, чтобы вытащить меня из комнаты? – От нервов. – Да, какие у тебя нервы? Канаты! – Были бы канаты, не влип бы в заварушку, – ворчит Колесников. – Переволновался. – Интересно, из‑за чего? – ехидничаю я. – Боялся, что полиция остановит, а у тебя в багажнике украденная девушка? Боб поднимает голову и смотрит на меня, потом крутит пальцем у виска. – Ты дурочка, или как? Какой багажник? Я тебя положил на заднее сиденье и вез аккуратно, как драгоценность. А ты… – Что я? – В себя долго не приходила, спала, как убитая. Вот и перенервничал. Думал, вдруг у тебя аллергия на таблетки, ты возьмешь, и не проснешься. Какое‑то незнакомое чувство появляется в душе. То ли сомнение, то ли понимание, еще не знаю, но мне становится неуютно. – За свою шкуру трясся? – Ты идиотка? – он бросает на меня свирепый взгляд. – За твою. – И надолго ты меня сюда затащил? – Пока не договоримся. – О чем? – Об опровержении в прямом эфире. – Мы же этот вопрос уже выяснили. – Тогда будем жить вместе в лесу. – Спятил? – Нисколько. Ты сама виновата, что я пошел на крайние меры. – Приехали! – Ну, как есть. – Значит, это я все начала? – Слушай, Олеся, – Богдан трет усталые глаза. Он одет в обычные спортивки и растянутую футболку, волосы взлохмачены и стоят дыбом, а выглядит при этом, как модель на подиуме, аж дух захватывает. – Давай поедим, а? – Не хочу. – Голодовку решила объявить? – Ага. – Вперед. Жаль, мясо пропадает, сторож отменные отбивные оставил. Колесников делает шаг вперед, я взлетаю еще на две ступеньки. – Не подходи. – Да, ты у нас пугливая лань? Но даже они к водопою приходят. – Какая есть, – буркаю себе под нос. Он шагает к кухне. Холл внизу – это просторная студия, где кухня отделена от жилой зоны длинным столом и высокими барными стульями. Богдан не обращает на меня внимания, и я расслабляюсь, сажусь на ступеньки и просто наблюдаю за футболистом. Он вытаскивает из холодильника мясо и овощи, зажигает огонь. Через минуту по дому несутся соблазнительные запахи, от которых судорогой сводит живот. Вдобавок ко всему, Колесников включает кофеварку. Это запрещенный прием, я просто давлюсь слюной от голода. Богдан ставит чашку на поднос и несет мне. Я взбираюсь еще выше, почти упираюсь спиной в дверь комнаты. – Спускайся, не дури! Я не трону тебя. Выпей кофе, раз с ужином не помогаешь. Он возвращается к плите, а я смотрю, не отрывая взгляда, на поднос и так хочется кофе, так хочется… Осторожно спускаюсь на одну ступеньку, Колесников стоит спиной, не двигается. Передвигаюсь на следующую, потом еще на одну. Вдруг Богдан оборачивается, я пулей взлетаю на второй этаж. Он поднимает брови, хмыкает и возвращается к ужину. Я спускаюсь снова, беру чашку, подношу к губам, и вдруг шарахает в голову: «А если там опять снотворное?» От неожиданности чашка валится из рук и со звоном разбивается, кофе разбрызгивается по сторонам, горячие капли обжигают ноги. Богдан вздрагивает и вскрикивает: – Ну, ты даешь! Чего такая неуклюжая? – Какая есть, – огрызаюсь и взбегаю по лестнице. – Любимую мамину чашку разбила. Мне опять становится неловко. И чего испугалась? Совсем с головой проблема. Богдан берет веник и совок, собирает осколки, я настороженно наблюдаю за ним. – Я куплю твоей маме чашку. – Такую не найдешь, дизайнерская работа. – Найду, если захочу. Он кидает на пол тряпку. – Убирай за собой это безобразие. – Нет. Сам наводи порядок в своем доме. – Слушай, Олеся, что ты, как дикий зверек? Я к тебе по‑хорошему, а ты иголками ощетиниваешься. – Откуда я знаю, что ты еще выкинешь? – Да, кофе и еду отравил, – Богдан открывает дверки шкафов, выдвигает ящики. – Где‑то тут яд спрятал. Смертельный. Мышьяк называется. Хочу, чтобы тебе плохо стало, – он разводит руками. – Сама подумай, ты полностью в моей власти, зачем мне тебя травить? Мне интервью нужно. Я понимаю, что он прав, но вернуть утраченное доверие сложно. Как ни стараюсь, не могу, а запахи от скворчащего на сковородке мяса такие, что кажется, еще секунда, и грохнусь в обморок от голода. Богдан накрывает на стол. Я наблюдаю, как он моет овощи, делает салат, ставит приборы. Все движения точные и плавные, словно он исполняет какой‑то танец. «Может, поесть?» – появляется предательская мысль. Футболист раскладывает еду по тарелкам, расставляет их по разные стороны длинного стола. Мы будем далеко друг от друга, можно рискнуть. Спускаюсь, делаю пару шагов к столу. – У‑у‑у! От воя за окном мурашки бегут по телу. Я подскакиваю и бросаюсь к Колесникову.