Глава 21. Богдан

Мое падение с лестницы внезапно меняет атмосферу в доме. Олеся выскакивает из комнаты, хотя минуту назад казалось, что она заперлась там навечно. Я притворяюсь смертельно раненым бойцом, хотя, кроме небольшого жжения на спине ничего не чувствую. Особенно переживаю за сломанную ногу, но и она ведет себя хорошо. Когда репортерша ощупывает меня, испытываю странные эмоции. Волнение рождается где‑то в груди, растет и через секунду захватывает голову. Мне и щекотно, и тревожно. Тело реагирует на прикосновения мелкой тряской, но это вовсе не дрожь ожидания боли. Это дрожь желания. Ек‑макарек! Только этого не хватало! «Давно бабы не было. Журналистка тут ни каким боком не стояла», – успокаиваю себя и отдаюсь во власть Олесе. А она так близко, что задерживаю дыхание, чтобы не выдать себя случайным жестом. Лицо делаю страдальческое, изредка постанываю, а сам вспоминаю слова Мишки о ловушке. Ничего, сейчас Олеся обработает мне ранку на спине и уйдет в комнату. Будет возможность выдохнуть и обмозговать случившееся. «Не гони лошадей! Не гони! – убеждаю себя. – Это нормальная реакция здорового самца на самку. Зов природы, не больше». Но Олеся никуда не уходит. Усаживается на ступеньку и сверлит меня взглядом, так и чувствую жжение в спине, словно вот‑вот дырка появится. Приходится готовить ужин, хотя от одного взгляда на куски мяса, тошнота поднимается из желудка. Вой за окном раздается так неожиданно, что я вздрагиваю и оглядываюсь на дверь. Олеся слетает с лестницы и бросается ко мне. Я выставляю руки, перехватываю ее, удерживаю на месте. – Что это? – свистящим шепотом спрашивает она и трясется. Огромные глаза наполняются влагой, губы дрожат, изо рта вырывается хриплое дыхание. Страх просто парализует Олесю. Я сжимаю ее плечи, она подается ко мне, ищет защиты. На миг все вылетает из головы. Есть только я и она, глаза в глаза, сердце к сердцу. Смотрю на репортершу и хочется закрыть ее широкой спиной, спасти от врагов. Она так близко, что вижу венку, бьющуюся на шее, едва подавляю желание провести по ней языком. Запах близкой кожи и волос дурманит, сводит с ума. Втягиваю ноздрями аромат и задерживаю дыхание. – Не волнуйся, – говорю тихо и спокойно на выдохе. – Это собаки. – Здесь есть собаки? Олеся отстраняется, глаза становятся по блюдцу. – Конечно, в вольерах. Они сторожат дом. – О! – округляет рот девушка. – Покажешь? – Обязательно. После ужина. Садись к столу. – Не отравишь? – она высвобождает плечи из моих рук и делает шаг назад. «Все, пришла в себя», – усмехаюсь, хотя мне совсем не нравится реакция моего тела на эти объятия. Вдруг чувствую холод и пустоту, хочется притянуть девушку обратно к груди. Зато к репортерше возвращается подозрительность, она идет к противоположному краю стола и садится. Я пододвигаю ей тарелку. – У‑у‑у! Снова несется со двора, потом вой прекращается, собаки заливаются звонким лаем. – О боже! Как страшно! – Олеся зябко поводит плечами. – Как ты можешь оставаться здесь один? – Никогда на зимовье я один не приезжал. Всегда с семьей. Батя любит охоту. Не волнуйся, собаки чувствуют нас, вот и зовут к себе. После ужина хочешь их покормить? – Давай. Едим мы в полной тишине. Олеся сначала отрезает кусочек мяса, пробует его кончиком языка, потом кладет в рот и дует с задумчивым видом. Так она делает пару раз, а потом словно срывается, начинает есть жадно и шумно. В меня же мясо не лезет. Как представлю, что оно еще совсем недавно бегало по лесу, так вздрогну. Я ем только овощи, сыр, колбасу, которую нашел в холодильнике. Олеся вдруг замечает, что я сижу с полной тарелкой, и останавливается. В глазах мелькает тревога. – Ты почему не ешь? Сам же готовил. – Не хочу. Не до еды. – Почему? Так, мостик мира переброшен через речку недоверия и недопонимания. Это радует, может, договоримся? Забрасываю пробный шар. Если поддержит, не спрячется в раковину, буду продолжать. – Думаю, как вернуться в команду, – делаю страдальческое лицо. – Пойми, без нас с Мишкой, она вылетит из лиги. Фанаты тогда канал растерзают. – А раньше тебе это в голову не приходило? «Ура! – тихо ликую про себя. – Разговаривает». Теперь только не спугнуть. – Нет, – пожимаю плечами. – Разозлился, эмоции захлестнули. Прости. – А Мишку тоже? Он мне казался уравновешенным человеком. Олеся отодвигает тарелку, кладет локти на стол и подается ко мне. И, хотя она сидит далеко, я откидываюсь на спинку стула. От простого движения густые волосы репортерши каскадом падают с плеч. Даже обрезанные, они выглядят привлекательно. Без косы Олеся похожа на девчонку из соседнего двора. Очень хорошенькую девчонку, надо признать. Ее лицо под лучами потолочных светильников кажется окруженным светящимся ореолом. Ловлю себя на мысли, что любуюсь девушкой, а в голове молоточками звучат слова друга: «Осторожно! Можешь попасть в ловушку обаяния!» «Изыди, ведьма!» – чуть не брякаю вслух, но вовремя прикусываю язык. Черт! Неужели Громов прав? Нельзя поддаваться эмоциям! Нельзя! – Мишка – заложник обстоятельств, – решаю выдать немного информации. – Он принял на себя вину за другого человека. Спас его. – Значит, признаешься, что ты отрезал волосы? – оживляется Олеся. Ее рука ныряет в карман джинсов, и на свет показывается злосчастный телефон. Мысли о женской привлекательности репортерши мгновенно вылетают из головы. Сразу напрягаюсь, выпрямляюсь на стуле, превращаюсь в один сплошной нерв, не сорваться бы снова. – Да, это был я. Можешь записывать. Но я не дам тебе воспользоваться этой информацией. – Я и не собиралась. – Тогда в чем проблема? – Ты уже знаешь. Не собираюсь ради неприятного мне человека ставить крест на своей карьере тележурналиста. – Опять двадцать пять! Вот заладила! Вскакиваю. Олеся тоже поднимается и дергается в сторону лестницы. Но я бросаюсь к шкафу, достаю собачьи миски. Скидываю туда мясо со своей тарелки и несусь к выходу. Мне срочно нужен воздух, иначе… не ручаюсь за себя. Либо придушу упрямую девчонку, либо… Гоню прочь мысли, появившиеся в голове. Лучше держаться подальше от репортерши. – Ты куда? – кричит она мне вслед. – Я боюсь оставаться одна. – Переживешь! Но Олеся бежит за мной и хватает за локоть. Останавливаюсь, смотрю на нее сверху вниз, и злость внезапно растворяется в пространстве. Я наклоняюсь и, пока репортерша не одумалась, быстро целую ее в губы. Целую и тут же отскакиваю, сам пораженный тем, что сделал. Но Олеся мигом настигает меня и бьет кулаком в бок. – Спятил? Куда ручонки тянешь? Ее губы трясутся, верхняя ползет вверх, обнажая два передних зуба, отчего девушка становится похожей на белочку. Но это совсем не портит ее лицо. Наоборот, оно кажется милым и беззащитным. Злость Олеси будоражит, и рождает во мне непредсказуемый отклик. Хочется немного подразнить ее. – И вовсе не ручонки, – хмыкаю я в ответ. – Неужели не понравилось? Ай‑ай‑ай! Давай попробуем французский поцелуй с языком. Я расставляю руки, делаю вид, что сейчас брошусь на нее, она отбегает к вольерам. – Ах ты… гад! Да мне… да ты… Она яростно вытирает рот ладонями, словно только что прикоснулась к змее, потом сплевывает. Даже обидно становится: все подружки говорили, что я хорошо целуюсь. – А что я? – подскакиваю к репортерше, хватаю ее за локти и прижимаю к себе. – Чувствуешь силу моего желания? – Ублюдок! – шипит она. – Сейчас как дам, хотелка отвалится. Мы яростно обмениваемся взглядами. В вольере заходятся лаем собаки. Они носятся вдоль сетки, просовывают носы между проволокой, даже грызут ее. Но мне не до кобелей. Одна сучка опять выводит из себя, сворачивает мозги и нервы в спираль. – А ты попробуй, – шепчу ей в ухо, она дергается, но не может вырваться из хватки. – Ты в моей власти. – Опять включил мажорские привычки? Только что был человеком. Мне становится стыдно, отпускаю ее, и тут она замечает в глубине двора машину. Пулей несется к ней, дергает ручку двери. Та не поддается. Я наблюдаю с усмешкой. Ну‑ну! Так я тебе и оставил ключи! А сам мучительно вспоминаю, куда я их спрятал. Старался убрать так, чтобы на виду не лежали. А они… Покрываюсь холодным потом. По старой привычке отнес вещи к себе в комнату, в которой теперь запирается репортерша. Надо их оттуда вытащить. Осторожно смещаюсь к входу в дом. – А ты не провоцируй меня. Только собак взбудоражила. – Я? – А кто же? – шаг к крыльцу. – Ты же побежала за мной и двинула кулаком, – еще два шага. – Если бы овчарки бегали во дворе, давно бы тебя растерзали за нападение на хозяина. Паника мелькает в глазах Олеси. Она смотрит на меня, оглядывается на вольер, потом подходит ближе. Я замираю на коротком старте: вдруг собаки вырвутся из вольера. Я же не знаю их возможности. – Песики, миленькие, вы голодные? Сейчас вас Боб покормит. Я беру приготовленные миски с крыльца, проталкиваю их в специальное окно, не захожу внутрь. Бываю на зимовье редко, для сторожевых собак такой же чужак, как и Олеся. Мы оба наблюдаем, как псы с урчанием разрывают мясо на куски. И столько злобы в их оскаленных пастях, что становится жутко. – Как их имена? – У собак клички. – Ну, клички. – Ветер и Буря. – Буря – девочка? – Да. – Для приплода? – Возможно. Кошусь на любопытную репортершу. Она стоит рядом, словно не бесилась минуту назад от случайного поцелуя. Так быстро меняется настроение? Или ей понравилось, а закричала на меня от неожиданности? Интересная вырисовывается картина. Мне одного поцелуя мало. Губы так и сводит судорогой от желания снова прикоснуться к соблазнительному рту. Быстрым шагом иду к колодцу в глубине двора. Олеся вскрикивает и семенит за мной. – Не бросай меня! Мне страшно. Я вытаскиваю ведро, погружаю ладони в ледяную воду и брызгаю себе на лицо. Как хорошо освежает! И остужает горячее тело и голову. – Дом оборудован по последнему слову техники. Зачем вам колодец? – Сторож настоял. Родниковая вода, чистая, как слеза. Хочешь попробовать? Олеся подходит к колодцу. Я достаю ведро свежей воды. Девушка зачерпывает ее и делает глоток. – Ух, ледяная. Зубы сводит. – Ага. Так, острый момент миновал, пора вернуться к нашим проблемам. – Олеся, сделаешь репортаж? Она пристально смотрит в глаза, вытирает рот тыльной стороной ладони, ловит мой взгляд, направленный на ее губы, и бежит к крыльцу. – Нет! Ни за что! – ветер доносит быстрые слова. Я несусь следом за ней, но она успевает подняться по лестнице и запереться в комнате. Я сажусь под дверью. Пусть прячется, мне плевать. Не выпущу, пока не согласится. Лишь бы ключи не нашла! Эта мысль тревожит. И хотя понимаю, что вряд ли Олесе начнет обшаривать мой рюкзак, кинутый в шкаф, все же мне беспокойно. – Сиди там! – кричу ей. Она не отвечает. Так в полной тишине проходит полчаса, потом час. Из моей комнаты не слышится ни звука, я погружаюсь в полудрему. Сигнал рации раздается неожиданно, я сначала даже не понимаю, что это за звуки и откуда они несутся. – П‑ш‑ш‑ш… п‑ш‑ш‑ш… п‑ш‑ш‑ш… Словно где‑то с прерывистым шипением ползет змея. Вскакиваю, прислушиваюсь и только потом соображаю: рация, кто‑то ее включает. Мигом слетаю с лестницы, за спиной слышу, как открывается дверь. – Что случилось? – кричит Олеся. Я бегу на шипение, не могу понять, откуда оно доносится. Наконец обнаруживаю трубку рации в прихожей на полке. И как я раньше о ней не подумал? Нажимаю кнопку, а сердце колотится в груди, как безумное. – Да, слушаю? – Боб, – слышу голос Мишки. – Боб, это ты? – Да! Миха, что случилось? – Убирайся из зимовья! – Почему? – Спасите меня! – вопит за спиной подбежавшая Олеся. Она вырывает у меня рацию. Я хватаю девчонку в охапку и пытаюсь отобрать трубку. Репортерша уворачивается, яростно сопротивляется, бьет меня локтем в живот, я складываюсь, как карточный домик. Но через миг снова бросаюсь на нее. Она убегает. Мы носимся по холлу кругами. – Спасите меня! – орет Олеся. – Насилуют! – Мишка, не слушай ее! – перебиваю девчонку я и рычу: – Дура, отдай трубку. – А ты догони! Олеся выскальзывает из моих рук, шустрая, зараза! и бежит во двор. Собаки, завидев нас, просто сходят с ума от лая. Репортерша начинает метаться, я за ней, настигаю ее, валю на траву. Девчонка поднимает руку и с силой выбрасывает рацию. Я вскакиваю, кружусь по двору в поисках, но на освещенном фонарем пространстве ничего не видно. Олеся ищет трубку в другого края. Наконец мы останавливаемся по разным сторонам светового круга и, тяжело дыша, смотрим друг на друга. – Что ты наделала, дура! – ругаюсь я. – Мишка хотел о чем‑то предупредить. – Я спасаю себя. – От кого, идиотка?! Еще и изнасилование приплела. – А ты не лезь ко мне! – Так ничего не получится, неужели не понимаешь? А если звонок Громова – это сигнал тревоги? – Почему? Разве ты в чужом доме? – Нет. Но может случиться, что угодно. – Например? – Нагрянет отец. – И что? Это плохо? Для меня отлично. Пусть он посмотрит на своего невоспитанного сыночка. – Ты просто не знаешь моего батю…