Глава 22. Олеся

Что творится с моим сердцем, не понимаю. Я и злюсь на Колесникова, и волнуюсь от одного взгляда на него. Но поцелуя не ожидала, поэтому сначала растерялась, а потом мы опять разругались. Кажется, у нас совершенная несовместимость характеров, не можем жить мирно под одним небом, разговаривать нормально. Из комнаты второй раз выбегаю на звук рации. Я полная дура! Поверила этому козлу на слово, что связи нет. Ну, Колесников, держись! Бросаюсь на футболиста, борюсь за трубку, кричу, пинаюсь и даже пытаюсь укусить, но не достаю. Куда мне, мелкой, до длинного футболиста! В результате рация вылетает из рук, делает дугу по воздуху и падает где‑то за кругом света. Бросаться в темноту страшно. Мы кружимся на месте, пытаясь ее найти, но больше карауля друг друга, чем осматривая землю. – Что ты наделала? – кричит и ругается Боб. – Как можно быть такой безмозглой? – Сам дурак, – огрызаюсь я и показываю средний палец. Хорохорюсь, хотя тоже чувствую себя паршиво: моя импульсивность опять может навредить обоим. Я согласна с Бобом, Громов не зря вышел на связь, наверняка еще что‑то случилось. И как теперь узнать? Как позвать на помощь? Переругиваясь, обмениваясь злыми жестами и словами, мы смещаемся колодцу, и тут я вижу палочку антенны, торчащую из ведра. Я резко присаживаюсь, делаю вид, что шарю по траве руками, а сама перешагиваю на корточках ближе к срубу. Боб ищет с другой стороны, но нет‑нет, да бросает на меня настороженные взгляды. Когда остается расстояние не более метра, я вскакиваю, хватаю трубку и сую ее под футболку. От ледяного холода кожа мгновенно покрывается мурашками. Я совсем забыла, что в ведре вода. Футболка промокает насквозь, прижимаю руки к животу, прячу трубку. – Ищи, чего встала! – рявкает Колесников. – Без связи нам хана! – Я‑я з‑замерзла, – бормочу, заикаясь. – И фонарик нужен. – Вот зараза! – Какая есть. Колесников взмахивает руками и несется к дому. Я бегу за ним. Он открывает дверку шкафа в прихожей, мне разглядывать полки некогда, я тороплюсь к лестнице. Только бы успеть! – Куда намылилась? Колесников сзади хватает меня за шиворот. Футболка натягивается у ворота и оголяет спину, я тяну ее назад. Еще секунда, и я не удержу рацию, она свалится на пол. Замираю, боюсь пошевелиться, выдавливаю из себя жалобно: – Хочу одеться. Видела у тебе в комнате свитер. И телефон возьму. – Он тебе не пригодится. – В нем есть фонарик. Натяжение ослабевает. Я мгновенно взлетаю по лестнице и запираюсь в комнате изнутри. Теперь трясусь не столько от холода, сколько от пережитого стресса. Вытаскиваю рацию из‑под футболки. Внутри все поет от радости. Ура! Получилось! – Эй, ты чего опять заперлась? Боишься, что изнасилую? – От тебя все, что угодно можно ожидать, – кричу в ответ, а сама разглядываю трубку: и где тут кнопка вызова? Рация чернеет на ладони, но не шипит, не мигает, не светиться огоньками. Я давлю на нее сверху, дергаю за ус антенны, даже дую – никакого толку. Зато при тряске с нее капает вода. От разочарования хочется плакать. Сажусь на кровать и всхлипываю. – Олеся, выходи! – зовет Колесников. – Не выйду. Спать хочу, – отвечаю я, сворачиваюсь клубком и укрываюсь одеялом. Пропади все пропадом! Сама не замечаю, как погружаюсь в полудрему. В голове еще крутятся мысли, я веду внутренний спор с футболистом, а голова тяжелая‑тяжелая, голос Боба далеко‑далеко. Просыпаюсь от грохота. Резко сажусь, не понимая, где нахожусь, прислушиваюсь к звукам. Внизу кто‑то стучит в дверь, доносятся голоса людей. Вскакиваю, выглядываю в окно: двор заполнен черными машинами, охранники в форменной одежде суетятся вокруг. Вдруг стучат в мою дверь. Я напрягаюсь, адреналин бушует в крови. – Кто там? – голос сипит и ломается. – Олеся, откройте. – Нет. – Не бойся, – звонко говорит женщина. – Мы приехали за тобой. – Кто, мы? Где Богдан? Я по‑прежнему насторожена и не собираюсь сдаваться. Колесников – знакомое зло, а кто стоит за дверью, не знаю и знать не хочу. – Не волнуйся, он внизу. Меня зовут Полина, я сестра этого безумца. – Вы с ним заодно? – Что ты! Я даже не знала, что он придумал для тебя такую ловушку. Мишка случайно проговорился, я сразу вызвала помощь. Подхожу к двери и берусь за щеколду, но все еще сомневаюсь. Сердце тревожно бьется в груди. Из головы не выходят слова Боба о суровом и скором на расправу отце. Кто‑то снаружи трогает ручку, она шевелится, я отдергиваю пальцы. – А этот не очередной розыгрыш? – Совершенно точно, не волнуйся. – Позови брата. – Сейчас. Прикладываю ухо к двери, слышу быстрые шаги, бегущие по ступенькам. Голова бурлит от мыслей и вопросов, как чайник со свистком. Через минуту скрип становится натужнее и сильнее, словно поднимаются несколько человек. Я бросаюсь к столу, включаю диктофон на телефоне, а его сую в задний карман. Теперь чувствую хотя бы какую‑то защиту. – Олеся, это я. Голос Богдана звучит глухо и хрипло, словно он простужен. – Кто, ты? – Ты специально мозги всем канифолишь? – взрывается Боб. – Все, теперь узнаю. Я открываю дверь: за ней стоит Колесников и девушка невысокого роста и такими же яркими синими глазами. У Боба рассечена правая бровь, из нее сочится кровь, на щеке разливается отек. – Ой, кто это тебя? Я поднимаю руку, хочу прикоснуться, но застываю, почему‑то больно смотреть на красивое опухающее лицо. – Ты издеваешься? – тихо спрашивает он. – Ой, Олеся, – девушка всплескивает руками, – какая ты хорошенькая! Пойдем со мной. Она тащит меня за локоть вниз, где ждут несколько человек. Один сидит во главе стола, сразу видно, что это хозяин, остальные выстроились у него за спиной. У дверей переминается бородатый старик, одетый по‑походному. Заметив меня, он качает головой. – Вы Олеся Морозова? – спрашивает господин. – Да. – Журналистка, которая ославила моего сына на весь мир? Я спотыкаюсь на ходу, словно наталкиваюсь на стену, и останавливаюсь в центре холла. Дальше меня только силком можно затащить. Оглядываюсь на лестницу. Во всяком случае комната наверху кажется более сильной защитой, чем эта команда качков напротив. – Ну, можно и так сказать, – отвечаю уклончиво. Не буду же я говорить, что это директор канала виноват. – А вы кто? Спрашиваю смело, мне уже все равно, надеюсь, в асфальт не закатают. – Позвольте представиться, – он встает и протягивает широкую ладонь. – Колесников Владимир Викторович, отец вот этого засранца. Засранца? Я открываю рот от шока. Кажется, и окружающие испытывают неловкость. Охранники смотрят строго в пол, сторож опять качает головой и тихо выходит за дверь. Ничего себе папаша выдает! Да еще так брезгливо, будто речь идет о слизняке, а не о родном сыне. – Пап, зачем ты так? – вскрикивает Полина. – Бобка хороший. – А ты не защищай! – быстрый взгляд на дочь из‑под нахмуренных бровей. – Мала еще отцу указывать! Девушка краснеет, смущается и прячется за спину Громова. Михаил даже рукой ее прикрывает, словно защитить хочет. Я решительно иду к столу, осторожно пожимаю кончики твердых пальцев и прячу руку за спину. Мне не нравится, что он сына называет засранцем. Вот совсем не нравится. Еще бы говнюком назвал, а то и подобрал словечко похлеще. Не знаю, почему, но в душе растет протест. За державу обидно. Богдан – топовый футболист страны. Он не заслужил такого неуважительного отношения к себе, да еще и при посторонних. Я напрягаюсь и пристально разглядываю господина. Так вот он какой, отец Боба! Очень привлекательный мужчина, ничего не скажешь! Красив зрелой, совершенной красотой. Стройное подтянутое тело, сразу видно, что следит за собой. На нем строгий темно‑синий, в мелкую полоску, деловой костюм, белоснежная рубашка и галстук в тон. Строгая короткая стрижка, волосок к волоску, аккуратная бородка, ровные брови углами – все указывает на дорогого стилиста. Просто образец бизнесмена, какие сияют белоснежной улыбкой с рекламных баннеров повсюду. Да, это хозяин жизни. Из тех людей, которые уверенно встречают каждый день и не сомневаются в своих решениях. Людей, которых я ненавижу. Раздражение закипает в груди, глубоко вдыхаю, чтобы унять бурю эмоций. Эти люди, нет, индивидуумы особой породы, всегда и во всем правы, только их истина в последней инстанции. Они не разговаривают, не убеждают, а приказывают. А тех, кто не подчиняется, ломают через колено, выворачивают руки, лишают кислорода. Я внезапно понимаю, какой эксклюзив хотел дать Богдан, и радуюсь, что догадалась включить диктофон. – Это вы сына ударили? – тихо спрашиваю я. – А должен был приласкать за его дурные поступки? – старший Колесников садится. – Поговорить не пробовали? Подхожу к кухонному шкафу, куда вчера Боб убрал аптечку, раскладываю ее на столе, добываю материал для обработки. – С кем? С ним? – господин хлопает ладонью. Пузырьки тоненько звенят, флакончик йода падает и катится по столу, один из охранников подхватывает его, не дает свалиться на пол. Все это я замечаю краем глаза, на автомате, внутри все дрожит. – Да, с сыном, – иду к Бобу, ласково провожу кончиками пальцев по опухшей щеке, легко целую в губы. – Милый, как ты? Больно? – Что? – Колесников закашливается от неожиданности, растерянно хлопает ресницами, в глазах плещется паника. Еще бы! Милости от меня он так и не допросился, а тут я сама по доброй воле превращаюсь в ласковую кошечку. – Садись, я обработаю тебе рану. Ни на кого не обращая внимания, тяну футболиста к дивану. Тут встряхивается Полина, подлетает с другой стороны. – Ой, Бобка, у тебя кровь. – Знаю, не трогай меня, – отшатывается тот. – Дорогой, – воркую над ним, – потерпи немного, солнышко. Я промокаю салфеткой кровь, смазываю края йодом, наклеиваю лейкопластырь, сестра крутится рядом. – Солнышко? – рявкает отец. – Полина, это розыгрыш? Ты же говорила о похищении. Что за представление вы мне тут устроили? – Батя, прекращай наезжать на девчонку. Боб вскакивает, но охранники тут же заслоняют от него хозяина. Мы встречаемся взглядами, и я вдруг чувствую, как раздражение во мне выросло до немыслимого размера. – Извините, Владимир Викторович, – я становлюсь перед Богданом, как минуту назад Мишка закрывал спиной Полину, и удерживаю его. – Мне кажется, вы не совсем понимаете, кого называете засранцем. – Это я не понимаю? Я? Да я ему подгузники менял, дрессировал его поганый характер, человеком хотел сделать. – А ваш сын и человек. Великий человек, в отличие от вас. Богдан Колесников – знаменитый на весь мир футболист. В течение двух лет он получает награды как лучший бомбардир сезона. За его кандидатуру дерутся клубы, предлагают миллионные гонорары. А Богдан при этом не стремится нажиться на своём таланте, не идет в легионеры, остается преданным команде и российскому футболу. А что сделали для страны вы? Выпаливаю все на одном дыхании, а чувствую себя богиней правосудия, только что не трясу факелом над головой, нет в наличии. – Ты кто? – в бешенстве встает со стула господин. – Я любимая девушка вашего сына, а еще я журналист спортивного телеканала. Хотите эксклюзив в прямом эфире? Говорю, а сама молюсь, чтобы Боб или Громов не выступили борцами за правду и не полезли опровергать мои слова. – Ты спятила? Нет, эта девица спятила! Старший Колесников вдруг хмыкает и неожиданно заходится смехом. Охранники переглядываются и тоже улыбаются. Только мы вчетвером не шевелимся, ждем, когда монарший гнев падет на наши головы. Но хозяин идет к выходу. На пороге он оглядывается, тычет в нас пальцем и приказывает: – Всех по машинам! Этих, – взмах на меня и Богдана, – по разным. – Батя, я никуда не поеду! Боб смело идет на отца. Он похож на раненого бойца, только что выползшего с поля сражения, но не потерявшего боевой дух. – Хочешь недельку здесь пожить? Устроим! – он смотрит на охранника справа. – Григорий, забери у него ключи от машины, рацию и телефон. – Рация не работает, – брякаю я и прикусываю язык: прокололась! – А ты откуда знаешь? – тут же реагирует Богдан. Упс! Прокололась! Это надо исправлять. – Солнышко, не волнуйся, – я подлетаю к нему и берусь за локоть. – Я без тебя никуда не поеду. Куда иголка, туда и нитка. – Ты ненормальная? – Богдан наклоняется ко мне. – Что несешь? – Я тебя люблю, – не даю договорить ему и целую в щеку. – Меня сейчас стошнит от этой патоки, – машет рукой отец. – Оттащите их друг от друга. – Я без завтрака не поеду! – заявляю решительно. – Вы нас подняли ни свет ни заря, даже умыться не позволили. Будьте людьми! Мне кажется, или господин чуть не скрипит зубами от бешенства. Он открывает рот, потом взмахивает рукой и выходит из дома. – У вас полчаса, – басит главный громила. – Не успеете, ваша проблема. – Успеем. Полина, поможешь? Сестра Богдана бросается ко мне. Мы делаем яичницу, бутерброды, варим кофе. Полинка что‑то щебечет без остановки, но я к ней не прислушиваюсь, наблюдаю на Громовым и Колесниковым, которые сидят на диване и тихо переговариваются. Не знаю, правильную я выбрала тактику или нет, но своей выходкой я добилась одного: никто уже не думает о похищении. Теперь все, даже Мишка и Полина, считают, что помешали влюбленной парочке провести несколько дней вместе.