Глава 23. Богдан

Слова Олеси, ее ласковые прикосновения и забота меня шокируют. Сразу даже не нахожусь, как реагировать, да и отец не дает обдумать ситуацию. Его охранники растаскивают нас с репортершей, тянут во двор и ведут к разным машинам. Я успеваю только поймать ее отчаянный взгляд, и все. На улице моросит дождь. Кажется, погода тоже грустит со мной. Ни одного пункта плана не выполнил, никуда не продвинулся, кубарем качусь в пропасть, собирая по дороге все камни. Только выхожу за дверь, как вижу Ивана Михайловича, который стоит у крыльца. Заметив меня, он укоризненно качает головой. От стыда я не смею поднять на него глаза. Получается, подставил старика по полной программе. «А все проклятый репортаж виноват!» – мелькает в голове, но уже больше по привычке, чем от злости. Все хороши! На эмоциях наворочали таких дел, что невозможно исправить ситуацию без потерь. А они нарастают как снежный ком, того и гляди поглотят нас под толстым слоем. – Простите, – одними губами говорю сторожу, проходя мимо. Он вдруг крестит меня и устало отвечает: – Бог простит. Его слова ножом по сердцу. Срываюсь с места, благо охранники не посмели крепко держать сына хозяина, и бросаюсь к отцу. – Батя, не смей увольнять сторожа! – заявляю ему. Отец уже открыл дверь своей машины, приготовился садиться, но посмотрел на меня. От ледяного взгляда мороз побежал по спине. – Это не тебе решать! За поступки нужно нести ответственность. – Вот и наказывай меня! Сторож не виноват. Я попросил его. – Он должен был сообщить мне. – Стоп! – начинаю злиться. Я вообще на взводе. Сначала поведение репортерши сбило с толку, потом позорное возвращение под охраной, а сейчас еще и работа Михалыча под вопросом. – Это зимовье принадлежит нашей семье, не твоя собственность. Я тоже имею право провести в нем несколько дней наедине с невестой. Слово пулей вылетает изо рта, поймать не успеваю, зато батя тут же за него цепляется. – С невестой? – металлическим тоном переспрашивает отец. Получается так громко, что все застывают. Ловлю ошарашенный взгляд Олеси, да и сам пугаюсь до дрожи в коленях: ничего хорошего такая интонация не предвещает. – Ну, оговорился, что с того? Со своей девушкой, конечно, не с невестой. – Невеста, говоришь… Ты опозорил нашу фамилию на всю страну, тебя выперли метлой из команды, а ты с невестой развлекаться поехал. Молоток! Позиция, достойная мужчины. – Батя, не цепляйся к словам, – чувствую, что оправдываюсь, отчего злюсь на себя еще больше. – Как насчет Ивана Михайловича? – Хм, невеста… оговорочка по Фрейду. Отец встряхивает волосами, проводит пятерней по ним и забирается в салон. Чувствую надвигающуюся катастрофу. Она, как горная лавина, катится пока бесшумно, но скоро настигнет, оглушит, закрутит на месте… – Какой, к черту, Фрейд? – стучу в окно, но отец машет рукой, и машина трогается с места. – Батя, не смей меня игнорировать! Успеваю ударить кулаком по бамперу, замахиваюсь ногой, но охранники оттаскивают меня у сторону. Лихорадочно ищу глазами Олесю, но ее уже усадили в машину вместе с Полинкой. Меня бросили на заднее сиденье рядом с Мишкой. – Сиди тихо, – удерживает меня друг. – Делаешь только хуже. – А ты, предатель, заткнись! – бью его кулаком в бок. Нервы натянуты, как канаты, того и гляди лопнут. Мишка только морщится и двигает меня в ответ. – Лапы не распускай! Урою! Мы сцепляемся взглядами и тяжело дышим. В его глазах бушует пламя. Он тоже зол, из последних сил держится, чтобы не сорваться. – Э, петухи! – рявкает на нас водитель. – Угомонитесь, а то высажу в лесу, ножками потопаете. – Заткнись! – хором рычим мы и внезапно расслабляемся, будто выплеснули в это слово всю свою ярость. Водитель пожимает плечами и сосредотачивается на дороге, которая походит на гармошку. Зубы так и щелкают, когда колеса проваливаются в очередную яму. Такое впечатление, что шофер намеренно ведет машину по кочкам, чтобы отомстить нам за потасовку и крики. – Как батя узнал, что мы в зимовье? – наконец спрашиваю я. – Какая разница? – цедит сквозь зубы Мишка. Кошусь на него. Молчит, значит, хочет кого‑то защитить. Наверняка сестрица постаралась. А она как узнала? Вздыхаю. Много ума не надо, чтобы понять: Мишка проговорился Полинке, а та переполошилась и побежала к бате с докладом. – Ясно. – Что тебе ясно? – взрывается Громов. – Я уже жалею, что помогал тебе, дураку! – Так, и надо было до конца держаться! Мы с репортершей уже почти договорились. – Выдел я, как договорились. Ворковали, словно голубки на токовании. – Токуют глухари, – машинально поправляю его. – Да какая, на хрен, разница? – Большая. Ты что, не понимаешь? Сядь ближе! Смотрю в зеркало и вижу внимательные глаза водителя. Тот наблюдает за нами. Мишка придвигается. – Ну? – Это была игра на публику, – шепчу ему на ухо. – Я сам в шоке. С фантазией у репортерши все в порядке. – Все понятно. А я уж решил… – Решил он, – ворчу под нос. – Мозги включи. – Включил, – криво улыбается Мишка. – Девчонка твою задницу спасла. – Не уверен. Мне что‑то поведение отца не нравится. Жопой чую надвигающуюся беду. – Удивительно просто! – хмыкает Мишка. – А раньше твой барометр молчал. – Да пошел ты! – Некуда идти, меня арестовали так же, как и тебя. Несколько часов мы добирались до дома. Успели подремать, проголодаться, еще раз поругаться. Больше все равно делать было нечего. Я надеялся, что смогу связаться с Олесей по телефону, но ни у меня, ни у Громова мобильников не было: отобрали еще в лесу. – Миха, не злись, – говорю приятелю, когда замелькали знакомые места Подмосковья. – Как‑нибудь выкрутимся. – Как? Черт! – он снижает голос до шепота. – Тебе удалось уговорить репортершу на опровержение? – В процессе. У нас даже диалог начал получаться без перебранки, а тут вы заявились. Еще бы один день, и все… – Прости. Полинка как с ума сошла, когда узнала. Твоя сестра – мастерица по выведыванию тайн. Случайно проговорился. – В следующий раз будешь язык держать за зубами. Знал же, на что мой батя способен. – Хорошо, что мирно все закончилось. – Ты уверен? – А что он еще может сделать? Нас вывез, операцию сорвал, Олеся вернется домой. Все. Финита ля комедия. – Ох, не знаю, не знаю… Сомнения терзали меня не на шутку. Чем ближе подъезжали к дому, тем тревожнее становилось на душе. Увы, моя задница оказалась исправным барометром. Мама встречает нас в холле. Она стоит в центре, суровая и неприступная, как скала, сразу понятно: сердится. – Ты разочаровал меня, Богдан, – говорит она, поворачивается к репортерше, окидывает ее быстрым взглядом. – А как зовут вас, милая девушка? – Олеся, – смущается журналистка. – Мам, правда, Олеся хорошенькая? – подхватывает Полинка. – Ей так идет прическа! – Молчи! – меня даже передергивает от ее слов. Она издевается? Специально раздувает старый скандал? Сжимаю кулаки и хмурю брови. Может, догадается, что думать надо, прежде чем говорить. Полинка растерянно хлопает ресницами, кажется, соображает, что хотела сделать как лучше, а получилась ерунда. Она, чувствуя вину, старается не смотреть в мою сторону, зато прилипает к репортерше, заглядывает ей в глаза, чуть ли не лебезит. Интересно, о чем они разговаривали в машине? Этот вопрос не дает мне покоя. Нам с Олесей нужно информацию выдавать в унисон, чтобы легенды не расходились. Но комплимент падает на подготовленную почву. Журналистка становится похожей на молоденькую свеклу. Я заметил, что она вообще быстро краснеет. Вспыхивает мгновенно. Румянец разливается сначала по щекам, потом переходит на уши и шею, спускается в ложбинку между грудей. Черт! Думать об этом нельзя, сразу перед глазами появляется яркая картина. Вот и сейчас Олеся нервно поглядывает на меня, словно ищет спасения. – Ладно вам! – добродушно улыбается мама. – Я Елена Ивановна. Прошу в гости. – Здравствуйте. Вконец засмущавшаяся Олеся опять смотрит на меня. В ее взгляде читается просьба: «Помоги!» Я пожимаю плечами, но подхожу к ней и толкаю локтем сестру. Полинка обиженно надувает губы. Мишка смотрит волком: еще бы! Обидели его возлюбленную. Но мне фиолетово! Пока не могу простить этих двоих. Поставили меня в трудную ситуацию, из которой один выход – побег. – Мам, спасибо за гостеприимство, но мы с Олесей поедем в Москву, у нас дела. Правда, милая? Я обнимаю репортершу за талию, и она прижимается к боку. Чувствую, как мою боевую журналистку сотрясает дрожь, которая передается и мне. Совершенно не нравится то, что происходит, пора и ноги делать. Бог с ним, с телефоном и картами, которые тоже отняли. До столицы доберусь, все новое куплю. Мама разводит руками. – Не получится, сынок, приказ отца – задержать вас в доме. – Вот новости! Ма‑ма! Мы не его подчиненные! Я взрослый человек, сам вправе решать, как жить. Внутри все кипит, но стараюсь говорить тихо и спокойно, чтобы еще больше не напугать Олесю. Она понимает меня без слов, берет под руку и тянет к выходу. – Простите, Елена Ивановна. Мне нужно на работу. Мы записали с Богданом эксклюзив. Директор канала звонит все утро. «Умница, девочка!» – одобрительно улыбаюсь, просовываю свои пальцы сквозь ее и шагаю к двери. Мишка радостно подмигивает. Но нам удается сделать два шага, как дорогу тут же перекрывают охранники. – Богдан Владимирович, вернитесь к себе в комнату, – просит начальник охраны, огромный, как медведь, качок с буграми мышц. Отец ценит этого парня за смекалистый ум, умение принимать быстрые решения и преданность. Уговорить его не получится, хотя я предпринимаю попытку. – Влад, будь другом, не заслоняй дорогу, пропусти. Трогаю его плечом, но пальцы Олеси не отпускаю. – Не могу. Обязан выполнить приказ босса. – Мама, что здесь происходит? – набрасываюсь на мать. – Мы с Олесей – заложники? Для чего? Или для кого? – Полина, отведи девушку к себе в комнату, – не обращает внимания на мое возмущение мама. – Девушка наверняка хочет умыться и переодеться. Я к вам немного позже загляну. – Ма‑ма! Ты меня не слышишь? – Богдан, есть разговор. Владислав спокойно, но настойчиво тянет руку репортерши на себя. Я отпускаю ее пальцы, но она настойчиво цепляется за них. – Иди, не волнуйся, – говорю Олесе. – Все будет хорошо. Полина уводит Олесю к себе. Репортерша все время оглядывается, я ловлю ее умоляющий взгляд и внутренне собираюсь. Чтобы ни случилось, непременно вырвусь из этого дома. – Даже так? – спрашивает мама, когда девушки скрылись на втором этаже. – Мне показалось, что все очень плохо, – она поворачивается ко мне и смотрит в упор. – Скажи, Боб, что за незрелость? Как ты попал в такую ловушку? – Ты о чем? Теперь теряюсь я. Тревога набатом гудит в ушах. – О твоей свадьбе. – О чем? – вскрикиваем мы с Мишкой одновременно. Это что за новость? Какая свадьба? В честь чего? Я не собираюсь жениться, у меня и девушки нет. – О свадьбе, – мама растерянно смотрит на нас. – Я не совсем поняла, к чему такая спешка, но сюда уже едут представители загса, стилисты, визажисты и повара. Отец распорядился. – Ба‑тя! – ору я во всю глотку и несусь на улицу. Но в дверях встречают охранники. Они перекрывают мне путь, не пускают на крыльцо. Я вижу сквозь огромное стекло, как отец разговаривает по телефону, потом садится в машину, как она делает круг по дворовой площади, как мигают ее задние габаритные огни, и просто бешусь от безысходности и злости. – Богдан Владимирович, вернитесь к себе, – пробивается сквозь собственный крик голос начальника охраны. – Да пошел ты! – Ну, извините! Парни! С двух сторон меня подхватывают чужие руки и волокут наверх. Я рычу, пытаюсь вырваться, но эти громилы намного сильнее меня. Слышу только скрип открываемой двери, меня бросают на диван. Я кубарем скатываюсь на пол, бегу за охранниками, но они успевают выскочить за дверь и запереть ее перед моим носом. – Сволочи! Да я вас… Разбегаюсь и пытаюсь плечом выбить створку, но тут же вою от боли. Рука немеет и повисает вдоль тела плетью. – Богдан, сынок, не надо так, – стонет за дверью мама. – А как надо? Ты сама не видишь, что происходит? – Вот и объясни мне. – Выпусти тогда. – Не могу. Отец не велел. Он сказал, что ты запер невесту на зимовье, и решил женить тебя, чтобы не нужно было ни от кого прятаться. – Мама, Олеся не моя невеста, пойми. Это была игра на публику. Полинка все перепутала. Она доложила бате, что я похитил девушку. Это не так. Я просто хотел поговорить с ней без свидетелей. – А Олеся была на это согласна? – Конечно! Разве я мог похитить кого‑то? Ты же меня знаешь. – Ох, Богдан! – вздыхает мама. – Ты так похож на отца! Слышу, как она спускается по ступенькам и только сейчас понимаю: мне никто не придет на помощь. Даже мама считает, что в этой ситуации батя прав. Черт! Что же делать? Оглядываюсь. Меня затащили на верхний этаж в маленькую комнату для гостей. В ней минимум обстановки, зато есть окно. К нему я бросаюсь, распахиваю и замираю: перед глазами голая стена, покрытая гладким сайдингом. – Уроды! – скриплю зубами от бессилия. Если бы рядом с домом росли кусты или деревья, я бы попытался спуститься, но расчет охраны был верным. Футболист не будет рисковать ногами и прыгать на землю с высоты третьего этажа. Что ж, придется искать другой путь.