Глава 22
— Это эпиляция?
— Да нет, просто побрилась…
— Хм… Не колется… — согнутая в колене нога немного поелозила между моих, раздвигая их.
— Это хорошо или плохо? — я сжала ноги обратно, плеснув вверх пенной водой.
— Это… странно. Будто ты препубертатная девочка, а я старый педофил…
— Мне девятнадцать… Кстати, а тебе сколько?
— А на сколько выгляжу?
Колено отодвинулось, и я увидела его лицо в дымке легкого пара, поднимающегося от ванны. Охренительное зрелище, прям ни к чему не придерешься…
Особенно, когда вот эдак бровь выгибает. И как только он умудряется даже такой простой жест сделать сексуальным?
Я наморщила нос — вроде как раздумываю.
— Пятьдесят… четыре?
Уже обе брови взлетели вверх, глаза расширились, тело напряглось… А потом разом все расслабилось и брови вернулись на место. Ну слава те, господи, сообразил, что я шучу.
— Нет, мне реально интересно, на сколько лет я выгляжу в глазах вчерашнего подростка.
— Комплексы среднего возраста, профессор?
— Они самые. Давай, жги. Не жалей меня.
Тогда я всерьез задумалась. Конечно, умом понимала, что никак ему не может быть меньше тридцати пяти, если брать в расчет все его достижения. Мальчики-миллионеры ведь бывают только если им папа наследство подарил…
Не говоря уже про прочие заслуги — один только заграничный PhD чего стоит — это ж пять-шесть лет минимум сверх нашего высшего… Плюс магистр — еще пару лет…
Но глаза, хоть убей, видели молодого мужчину, и жалость тут не причем.
— Тридцать, — твердо ответила я, рискуя, что меня сочтут подлизой.
Донской расплылся в довольной улыбке.
— Ишь ты… Тридцать… — и потянулся к приставленной к ванне бутылке с шампанским. — Думаю, надо за это выпить…
— За что? — не поняла я. — У тебя день рожденья?
— День рождения у меня в июне. А вот за то, что ты мне десятку скинула… за это имеет смысл открыть шампанское. Таблетку точно пить не будешь?
Я машинально мотнула головой — боль уже почти прошла — и только тогда поняла, что он сказал.
— Как десятку?! Тебе что… сорок?!
Он ухмыльнулся, разматывая на горлышке шампанского … и слегка его встряхивая.
— Сорок один через три месяца. Уши закрой…
— Охренеть…
Ошеломленная, уши закрыть я не успела, и хлопок выбитой из бутылки пробки успел меня испугать и слегка оглушить. Подпрыгнув, я дернулась вверх, потом по инерции съехала вниз… и с размаху влепилась в его согнутую в колене ногу. Прямо тем местом, которое так нещадно разодрали всего лишь полчаса назад.
— Ой-ё-ёй… — захныкала, пытаясь отлезть.
— Что? Опять болит? — он мгновенно отставил шампанское, поменял позу и подтянул меня к себе, укладывая сверху.
Однако идея пожалеть меня в такой позе была не самой лучшей, раз уж мы решили что на сегодня «все» — мой живот оказался плотно прижатым к его члену, уже крепнущему подо мной и сильно мешающему успокаиваться.
Вздохнув, я приподнялась на руках, выразительно глядя на уже почти созревшую эрекцию, всем своим видом показывающую, что трахнула б меня хоть в пупок.
— Сорок один, говорите вам, профессор?
— Сорок, Максимова, сорок. Сорок один только в ию…
Я решила, что самое время заткнуть ему рот поцелуем — потому что если он еще раз напомнит мне сегодня, что я лежу в ванне с сорокалетним мужиком, мне станет плохо.
А через пару секунд мне уже было на все плевать — до такой степени мастерски его губы умели заставить меня забыть обо всем на свете, включая собственное имя.
— Хочешь, я попробую… сверху? — оторвавшись от него наконец, спросила я, чуть задыхаясь.
— Не стоит… — пробормотал он между поцелуями в шею, заставляющими думать, что надо хоть попробовать… а вдруг обойдется… вдруг там волшебным образом все зажило. — Лучше так…
И сдвинув мои ноги вместе, аккуратно пристроился в ложбинке между ними — создавая весьма приятное скольжение вокруг всех нужных мест.
— Ммм… — прокомментировала я, нежась и прижимаясь к нему всем телом под слоем теплой воды.
Мы двигались медленно, можно даже сказать почти совсем не двигались — просто чуть бедрами толкались, постепенно ускоряясь и оглашая ванну все более громкими и нетерпеливыми звуками. Его руки гуляли по моей спине — сначала мягко, лениво, потом все крепче сжимая меня и сминая разгоряченную плоть сильными пальцами… спускаясь все ниже к ягодицам.
Так же мягко и неторопливо, почти исподволь, подкралось удовольствие — не врезавшись, как обычно, танком, а будто обтекая меня снизу и только потом накрывая, разливаясь по всему телу — широкой, сладкой и настолько долгой волной, что казалось, это не один оргазм, а много — целая вереница маленьких, нескончаемых оргазмов…
Схлынув, волна оставила меня безвольно всхлипывающей, а Матвея все таким же возбужденным и снова прижимающимся к моему животу.
— Хорошо? — хрипло спросил он, продолжая мять мое тело во всех местах, куда только мог дотянуться.
Я кивнула, открывая глаза.
— Не то слово…
Отдышавшись и чуть придя в себя, поняла, что он все это время наблюдал за мной — смотрел прямо мне в лицо, пока я изгибалась и стонала, приподнявшись над ним.
— Я делаю смешную рожу? — моя рука скользнула ниже — на его подрагивающий, горячий и совершенно каменный орган.
— Что?.. — от моего прикосновения глаза его сразу же полузакрылись, голова откинулась на край ванны, но речь была вполне связной.
— Говорят, многие женщины делают смешное лицо, когда кончают…
— А… Да, конечно, делаешь… Вот такое, — и он скорчил совершенно идиотскую физиономию, высунув на сторону язык.
В отместку я сжала его крепче, заставляя зашипеть и податься мне в руку.
— Как только у тебя… там… заживет… трахну тебя перед зеркалом, Максимова… чтобы ты сама… увидела…
— Лера, — привычно поправила я его, сильно двигая рукой вверх-вниз.
— Лера… — послушно повторил он, всем своим видом показывая, что назовет меня как угодно, хоть ангелом, лишь бы не останавливалась. — Лера…
Какое делает лицо он, когда кончает, я уже знала, и все равно не могла оторвать от этого зрелища взгляда — зрачки чуть закатаны под веки, но все еще смотрят, челюсть расслаблена и в то же время как-то странно напряжена, создавая вокруг рта подобие звериного окала…
И эти звуки… Боже, эти короткие, глухие стоны сквозь зубы…
Потрясающе… И я это делаю с ним?!
Его хватило толчков на пять — именно что толчков, потому что он почти не позволял мне двигать рукой — сильно и ритмично толкался в мой кулак сам, держа его своим, зная точно, что и как ему нужно.
С финальным рыком вдруг прижал меня к себе, щедро орошая мои живот и грудь, втирая и размазывая по мне свое семя, мешая вместе с водой…
— Отсосешь мне в следующий раз… — то ли попросил, то ли констатировал, вновь вытягивая и укладывая меня вдоль своего тела, все еще напряженного и вздрагивающего от соприкосновений с моим.
— Если хамить не будешь… — усмехнулась, подложив руки под подбородок. — И смоешь с себя всю эту красоту… — и поерзала, еще больше размазывая сперму, грозящую слепить нас вместе, пусть и под водой.
В ванне становилось неприятно, и закончили мы наши водные процедуры уже в душе — наконец-то по-настоящему, как следует, помывшись. Донской мыл меня сам, причем довольно основательно, особенно в тех местах, где, по его мнению, мне было трудно дотянуться (хотя на самом деле таких мест на моем теле не было).
Разумеется, закончилось все очень ожидаемо — по крайней мере для меня. Так крышесносно закончилось, что когда, совершенно размякшую и обессиленную, меня принесли на руках в спальню и уложили в кровать, сдвинуть меня оттуда никто не смог бы даже танком.
— Я остаюсь здесь… И все… — пробормотала, уже почти ничего не соображая, утыкаясь лицом в подушку.
Одеяло приподнялось и тут же снова закрылось, запуская в мой «домик» еще одно тело — большое, крепкое и просто офигенно пахнущее после душа. Сразу же вжавшись в это тело задом, я блаженно вздохнула под обхватившей меня за талию рукой.
— Ну конечно остаешься, глупыш ты мой… — услышала уже сквозь сон.
Наверняка сон и есть… В реальности он назвал бы меня дурой… Или, в крайнем случае, дурочкой…
И уж точно не «его».