Глава 15

Весь день я провела возле орионца, охраняя его беспокойный сон и в силу своих возможностей заботясь о том, чтобы этот сон не стал вечным. Локен периодически шевелился, подавал голос, требуя воды (в чем я не вижу смысла, ибо когда я давала ему воду, он ее пил неохотно, кривясь, морщась и половину выплевывая), после чего снова погружался в сон.

Я не нашла поблизости того растения, листьями которого Локен меня обкладывал, когда я мучилась от отравления, а далеко отойти боялась: а ну как умрет, в самом деле, а я пропущу? К тому же, мне и самой было нехорошо; будучи «второй кровью» (то есть обладая слабым здоровьем), я не отличалась выносливостью и натурально страдала в джунглях от неудобств, тревоги и голода. Дождевая вода, полная неведомых микробов, и фрукты Гебумы, составляющие мой рацион, голод не утоляли, сил как будто не прибавляли, зато вызывали диарею и дикие рези в желудке… «Приятным» бонусом ко всем этим прекрасным проявлениям шла угнездившаяся в висках головная боль. Приходилось следить одновременно и за состоянием орионца, и за настроением Улыбашки, и за тем, не приблизились ли к нам инсектоиды, военные и прочие нежелательные элементы.

Вечером к орионцу вернулся относительно нормальный вид. Он заворочался, ища удобную позу, пошевелил запекшимися губами. Я тоже нехотя заворочалась — устала за день пристально следить за болезным — и подползла к нему с фляжкой, воды в которой осталось совсем немного, на пару глотков.

— Пить будешь? — спросила устало и хрипло. Мне и самой хотелось пить, но я берегла эти несколько глотков для орионца.

Локен открыл глаза, сфокусировал взгляд на мне и порадовал осмысленным, но с ноткой удивления, вопросом:

— Ты?

— Я.

Дальше случилось нечто неожиданное: орионец, который весь день лежал близ меня и то ли умирал, то ли готовился к умиранию, довольно быстро для умирающего поднялся, схватил меня за плечо и спросил… нет, потребовал ответа:

— Ты?!

Я порадовалась, что Улыбашки все еще нет (он ушел по моему приказу добывать себе еду), и в смешанных чувствах посмотрела в лицо Локена. Оно исказилось и напряглось, словно что-то во мне его поразило до глубины души. Голубые глаза больного зажглись жизнью. Орионец, шатаясь, протянул руку и махнул передо мной, будто хотел развеять картину.

Чтобы только подняться и махнуть рукой, ему пришлось истратить немало сил. Я подхватила его, не дала упасть. Мужчина вцепился слабыми руками в мои плечи, сглотнул с трудом.

— Воды? — предложила я еще раз.

Локен опирался об меня; я придержала его одной рукой, а другой, свободной, поднесла фляжку с водой к его губам. Пить он не стал, уклонился. Его больше не лихорадило, и я эгоистично понадеялась, что бред и жар его оставили. Потому что, если быть откровенной, я ничего не знаю о том, как спасать людей, и тем более не желаю нести ответственность за чужую жизнь…

— Не может быть… — протянул Локен, вглядываясь в меня. Голос его окреп, давая надежду, что и сам он, весь, скоро тоже окрепнет. — Ты мертва. Вы все мертвы.

Я с сожалением заключила, что никуда бред не делся. Но и в бреду орионец ждал от меня ответа и смотрел со столь мучительной мольбой в глазах, что я сжалилась и ответила как можно мягче:

— Но я же здесь, с тобой, дышу, и мое сердце бьется.

— Ты снишься, — печально молвил орионец и прикрыл утомленно глаза. Его тяжелая голова упала мне на плечо, он перестал за меня цепляться и стал сползать вниз. Я попыталась его задержать, ухватить, чтобы он не упал, не ударился, но безуспешно: больший вес всегда тянет за собой меньший.

Мы вместе завалились набок. На лоб орионца упала потемневшая от пота прядь; любительница порядка и опрятности, я инстинктивно откинула эту прядь, чтобы не лезла ему в глаза. Этот жест не остался незамеченным орионцем: он задрожал, лицо его снова исказилось, а глаза окончательно перестали видеть реальность.

— Я так виноват… — дрогнувшим, поломанным голосом проговорил он. — Не уходи… хотя бы во сне. Обними меня, мама…

Мука на его лице не могла оставить меня равнодушной: я обняла мужчину, и он, почувствовав это, прижал меня к себе так крепко, как только мог; такое объятие сторонний наблюдатель мог бы назвать излишне интимным, но ни капли интима во всем этом не было. Локен прижимал к себе мать, а не женщину, и так прижимал, что я ощущала быстрые толчки его сердца совсем рядом со своим сердцем. Локен уже не был мучим лихорадкой, но мне по-прежнему казалось, что от него исходит болезненный жар, и что этот жар опасен и для меня. Я вспотела рядом с орионцем, но не пошевелилась, покуда дыхание его вновь не выровнялось, а сердце не стало биться в том же размеренном темпе, что мое.

Когда же я осмелилась пошевелиться, чтобы чуть переменить позу на более удобную, Локен он уже спал.

Я проспала всю ночь и проснулась резко, от ощущения, что пропустила что-то (а еще рука, которую я отлежала, дала о себе знать). Дернувшись, я приподнялась и, нахмуренная, огляделась. Отовсюду капало; ливень уже прошел. Как же крепко я спала, что пропустила грохот, с которым вода изливается на джунгли?..

«Просто ты сильно устала вчера и потому спала дольше и крепче, чем обычно», — дал понятный ответ разум. Пошевелив полу-онемевшей рукой, в венах которой как будто не кровь застоялась, а толченое стекло, я посмотрела на Локена.

Негодник снова отполз от меня во сне, широко раскинул руки, и к тому же улыбался, да еще и блаженно, пьяно — так улыбаются в эйфории. Ему снится что-то хорошее? Замечательно.

Я по привычке потянулась к фляжке с водой, но она была пуста. Странно… Отчетливо помню, что вчера оставила немного воды на утро, смочить горло — себе или орионцу.

— Я… иду… — произнес Локен с придыханием.

Страшная догадка пронзила меня. После отравления я в какой-то момент ощутила необыкновенную легкость во всем теле, приятное качающее тепло — это была пьянящая эйфория. Не это ли самое сейчас ощущает Локен?

Я склонилась к самому его лицу и позвала:

— Локен? Просыпайся, Локен!

Он качнул головой и нахмурился, показывая, как неприятны ему мои слова, и давая понять, что просыпаться не намерен.

— Умирать собрался?

На ум пришли вчерашние его обнимания с «матерью», полный вины и мольбы голос, искаженное страданием лицо.

Я схватила его за плечи и затрясла, вынуждая спуститься с безоблачного неба эйфории на бренную гебумианскую землю. Страх того, что в моем присутствии умрет человек, стал столь силен, что в кровь выплеснулась изрядная доля адреналина.

— Локен!!! — вскричала я, стремительно приближаясь к истерике.

Орионец вдруг открыл бесстыдные ясные глаза и ухмыльнулся:

— Испугалась?

На секунду я оторопела и, едва не умерев от избытка эмоций, немедля дала гаду пощечину.

— Как ты мог! — возмутилась я, но голос звучал в одинаковой мере и сердито, и радостно. Как бы то ни было, он жив… — Совсем ополоумел?

Локена даже пощечина не остудила. Он засмеялся:

— Видела бы ты свое лицо, Унсури!

— Ты бы свое видел! — бешено пикировала я, поднимаясь. — Вставай, шутник доморощенный!

Локен поднялся очень уверенно для человека, который почти умирал от интоксикации и вчера бредил. Продолжая посмеиваться, он объяснил:

— Я уже вставал два раза — на рассвете и когда начался ливень; ты спала. Будить не стал, так сладко ты похрапывала.

— Я не похрапываю!

— Еще как. Потому я и пришел в себя: так мне в ухо заливала, тут бы и мертвый встал.

— Лучше б ты умер! — пожелала я искренне.

— Если бы ты этого хотела, ты выхаживать меня не стала, — сделал он весьма логичный вывод. — Где моя одежда? Я искал и не нашел.

Я показала, где одежда орионца. Локен начал одеваться. Только тогда и стало заметно, насколько он слаб и как плохо выглядит: ноги дрожат; руки словно сильно отяжелели; морщится, поворачивая голову; кожа все еще имеет нездоровый цвет; под глазами синева; черты лица заострились, и в то же время лицо остается одутловатым.

Я имела полное право злиться на Локена за мерзкую выходку, но злиться не получалось. Сейчас важно лишь то, что он жив и в своем уме.

— Очень плохо? — не без сочувствия спросила я, когда Локен пошатнулся.

— А что, ты уже успела забыть, каково это?

— Ничего я не забыла. Просто я знаю, отчего чуть не умерла, а вот почему ты — неизвестно.

— Тут не угадаешь, Унсури. Аллергия, паразиты… К тому же, я младший. Нас может убить любая мелочь.

— Ты едва стоишь, — покачала я головой. — Тебе бы еще отдохнуть.

— Я быстрее приду в норму, если заставлю себя держаться на ногах и ходить.

Одевшись, Локен выпрямился было, но сильная слабость согнула его снова. На моем лице появилась улыбка, когда я заметила, что собственная слабость вовсе не злит орионца, а забавляет. «Экий я смешной и беспомощный», — говорило его лицо. Будь на месте Локена центаврианин, его бы такое незавидное положение заставило уверовать в собственную никчемность и сникнуть.

Я подошла к Локену и дала ему о себя опереться. Он принял мою помощь без типично мужских бессмысленных заявлений вроде «Я сам устою», и обратил на меня лукавый взгляд.

— Я должен тебя поблагодарить за то, что возилась со мной, что не бросила, не подала знак военным. Но я тебе иное скажу. Не следовало меня спасать, Унсури. Я не тот человек, за чью жизнь стоит бороться.

Меня покоробили его слова.

— Думаешь, я спасала тебя по доброте душевной? Тебя — высокомерного нахала и шовиниста? Локен, я отлично понимаю, что для человечества и вселенной ты не представляешь никакой ценности, более того — приносишь вред. Спасла я тебя только потому, что сама, к большому сожалению, в джунглях выживать не умею. К тому же, если что, я всю вину за похищение гибридов могу скинуть на тебя и Гетена. Так что не обольщайся. По велению сердца я бы тебя спасать не стала.

— Хорошо, — не знаю, поверил ли мне орионец, но такой ответ он принял и обвел взглядом окружающую нас зелень. — Мы должны идти дальше, но теперь, Унсури, ты будешь за главную.

— Прежде расскажи всю правду о Гетене и о себе.

— Потом.

— Нет, сейчас, пока ты слаб.

— Ков-а-а-арная, — протянул полу-восхищенно орионец. Он с некоторых пор смотрел на меня иначе, чем раньше, не раз и не два я замечала в его глазах удивление. Определенно, он поменял обо мне мнение в лучшую сторону. Но это не значит, что я расчувствуюсь, возгоржусь и забуду, что именно он и его дружки-заговорщики втянули меня в опасную для жизни авантюру.

— Я жду ответа, Локен, — строго напомнила я.

— Ты практически все знаешь, — неохотно ответил он. — Проект Гетена по реабилитации гибридов и чипированных заинтересовал влиятельных спонсоров. Они отправили на Гебуму корабль, чтобы забрать гибридов. Этот корабль не посмеет задержать даже Нигай. Должно быть, корабль уже на Гебуме.

— Если эти спонсоры влиятельны, почему они не изъяли гибридов прямо, без ухищрений?

— Спонсоры помогают при условии, что все должно быть провернуто тихо и неофициально, чтобы у общественности не возникло мысли, что они каким-то боком касаются этого проекта. А выкрасть гибридов из лап Нигая, да еще и тихо — та еще задача. У нас был хороший план, вполне рабочий, королева инсектоидов была согласна содействовать, из определенного места нас и гибридов должны были забрать люди спонсоров и доставить на корабль. Но Нигай опасный соперник и своего не упустит. Он сделал все, чтобы убрать гибридов, чтобы увозить было некого. Нет гибридов — нет проблем.

— Зачем была нужна я? Любой мало-мальски умелый психокинетик был бы куда полезнее меня.

— Унсу-ури, — протянул Локен с мягким укором, — нам нужен был не умелый психокинетик и даже не эмпат, а родовитый центаврианин или центаврианка.

— Ключевое слово «родовитая» или «центаврианка»?

— Оба ключевые.

Долго размышлять обо всем этом не пришлось. Я догадывалась, что не мои умения нужны Гетену и компании, а кое-что более ценное и простое. Они использовали мою красоту, положение, самоуверенность, чтобы сбить с толку Нигая. Поэтому Локен взял меня с собой в джунгли. Если бы военные нас выследили, я могла бы стать великолепной заложницей и Нигаю пришлось бы быть осмотрительнее, потому что причинить вред родовитой центаврианке — это не то же самое, что причинить вред простому орионцу со станции.

Насчет собственной роли в затее Гетена вопросов не осталось, но вопросы по поводу участия Локена никуда не делись.

— Зачем ты в это ввязался? — спросила я. — Тебе заплатили те самые спонсоры?

— Да, мне заплатили, — Локен продолжал отвечать на мои вопросы, но, давая ответы, он меня немного поддразнивал, и это начинало меня раздражать.

— Почему именно ты? — я окинула мужчину взглядом, намекая на его очевидную уязвимость и, в целом, непригодность для таких опасных дел. — Что в тебе такого, чтобы доверить самую сложную часть операции?

— Я подходящий человек, Унсури, — проговорил он уже с выражением скуки на лице, заставив мое раздражение разрастись до злости.

— Что значит «подходящий»?

— Тебе объяснить значение этого слова? — вежливо, но с заметной издевкой поинтересовался Локен.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Отвечай.

— Это допрос? Пользуешься моим полуживым состоянием? — Склонившись, Локен прошептал: — Пытать станешь?

— Понадобится, стану.

Наш разговор был прерван эффектным появлением Улыбашки: тхайн бесшумно спрыгнул откуда-то сверху, с дерева, и плавно приземлился на лапы (лишь сломанная была неуклюже прижата к туловищу).

Локена появление пса ввергло в изумленное молчание; я насладилась тем, как быстро из насмешливо-раздражающего субъекта орионец превратился в испуганного.

Быстро взяв Улыбашку под полный контроль, я отметила, что он неплохо поохотился; заодно покопалась в его воспоминаниях и учла, что неподалеку врагов не наблюдается. Только после этой быстрой проверки я позволила себе протянуть ласково:

— Ми-и-лый, ты вернулся? Охота хорошо прошла? Поздравляю. Хоть кто-то из нас сыт по-настоящему, — я глянула искоса на орионца и улыбнулась, заметив, что он не в состоянии оторвать взгляд от тхайна. — Локен, ты что, испугался? Разве бравые орионцы испытывают страх?

Мужчина посмотрел на меня с холодным возмущением.

— Этот тхайн из питомника Нигая?

— Да. Притом это его лучший тхайн.

— Нигай отправил его охотиться за нами? Ты взяла над ним контроль?

— Что-то ты побледнел, — цокнула я языком, не спеша отвечать на его вопросы.

— Отвечай, Унсури.

— Почему я должна отвечать тебе, Локен, если ты не отвечаешь мне? — пропела я.

— Тебе лучше ответить, — отчеканил мужчина, — И, ради твоего же блага, надеюсь, это будет адекватный ответ. Своих собак Нигай ценит больше, чем собственный гарнизон. Забрать у него тхайна, да еще и лучшего — идиотская затея. Такая же идиотская, как, например, прогуляться в логово спящего рептилоида и пнуть того под зад.

— Идиотские затеи, мой дорогой орионец, рождаются в голове Гетена. Я забрала у Нигая пса, потому что у меня не было иного выхода. Такой ответ достаточно адекватен?

— Достаточно, — процедил Локен. — Учти только, Унсури, что тебе это даром не пройдет. Ты уязвила гордость капитана, и он отыграется. На тебе, на нас.

— Это он уязвил мою гордость. Не паникуй, Локен. Улыбашка теперь наш, а он куда более полезный союзник, чем, допустим, ты.

Орионец ничего на мою последнюю фразу так и не ответил, и поглядел на тхайна уже без испуга, оценивающе.

— Улыбашка? Я верно расслышал?

— Да, верно.

— Ты спятила, женщина? Как ты могла назвать тхайна «Улыбашкой»?

— Он мой теперь. И ему идет такая кличка.

Локен посмотрел на меня с некоей опаской, будто бы оценивая мысленно — в себе я или умом тронулась? — и снова перевел взгляд на тхайна.

— Значит, Улыбашка… Думаю, он видел уже гибридов, и может нас к ним привести. Проверь.

— И без твоих указок справлюсь!

Наша связь с Улыбашкой была удивительно глубока и прочна. После того как я обнаружила в себе способности к эмпатии, ни с одним животным я такой крепкой связи, как с этим «улыбающимся» тхайном, не чувствовала. Чтобы получить нужные сведения, мне нужно было просто подумать о гибридах… О, да. Улыбашка видел гибридов, слышал гибридов, и имел к ним особенное отношение — как к еще одному виду врагов.

— Он их хорошо чувствует, — сказала я медленно.

— Так вели ему найти их.

Я посмотрела в янтарные глаза тхайна и дала мысленный приказ найти гибридов.

Улыбашка повернулся и повел нас.