Глава 19

Локен нацепил перстень на свой мизинец и, вытянув руку, любовался тем, как играют блики на поверхности темного, как космос, кристалла. В искусственном свете кристалл казался безжизненным и тусклым, но когда на него падали прямые лучи светил, оживал, наполнялся оттенками и бликами, соперничая с сиянием идеально ограненного бриллианта. Такие кристаллы обычно используют в качестве накопителей энергии, но мне достался экземпляр, ценный одной только своей загадочной красотой.

Перстень этот был самым дорогим моим украшением во всех отношениях. Его мне подарила Нери в день, когда я стала совершеннолетней. У незамужних дочерей нашего Рода не водится больших денег: траты на жилье, проезд, еду, одежду и образование берет на себя Род, а та скромная сумма, что остается, слишком незначительна, чтобы купить что-то дорогое. Так что, получив от Нери такой подарок, я была очень удивлена и долго еще потом выспрашивала, откуда она взяла деньги.

— Эффектная безделушка, — задумчиво произнес Локен.

Безделушка… Я отвернулась, чтобы не травить душу, и стала смотреть в окно. Мы третий час уже летели к месту назначения, и все это время я думала о том, не ошиблась ли, наняв Локена? Что, если он из антипатии ко мне только навредит, нарочно поведет по ложному следу? С него может статься: сумма, которую я ему обещала, не гарант, что он хорошо выполнит работу.

«Если обманет, отомщу», — решила я, и это решение успокоило меня.

— Прибыли, — сообщил пилот, опустив панель, разделяющую салон от его места. Аэрокар завис в воздухе у того самого дерева, на которое я залезала, подавая знаки военным. Проверив, готово ли устройство, с помощью которого мы планировали в случае надобности поднять тхайна, я посмотрела на Локена.

«Только попробуй выкинуть какую-то шутку, орионец, и ты очень пожалеешь».

— Что такая хмурая, Унсури? — поинтересовался он.

Ничего не ответив, я приготовилась к спуску.

У меня было множество опасений по поводу Локена. Сойдя в джунгли, я не могла избавиться от ощущения, что совершила большую ошибку, наняв этого орионца, и, мало того, лишилась подарка любимой сестры. Но как бы то ни было, времени раскаиваться в своем решении и жалеть о содеянном не было: нужно было настроиться на тхайна.

У нас с Улыбашкой установилась крепкая связь, с точностью до малейших оттенков передающая эмоции, порывы, мыслеобразы. Я почувствовала тхайна, ощутила следы его энергетики у дерева. Он еще какое-то время был здесь после того, как мы покинули это место. Но куда ушел? Сумеем ли нагнать?

Пока я искала энергетически-образные следы тхайна, Локен искал следы физические. Внимательно осмотревшись, он выбрал направление и повел меня, ни говоря ни слова, ни на что не отвлекаясь. Я последовала за ним; мои органы чувств заработали на полную мощность.

Джунгли, как и прежде, были полны жизни, разноцветны и полнозвучны. Сочная объемная зелень, токсично-яркие цветы, игра теней, отблески света в озерцах собравшейся в чашевидных листах воды; шелесты, шипение, стрекотанье, птичий гомон, вскрик испуганного зверька; плотные томные ароматы гебумианских цветов; толстые витые лианы, ползущие вверх по стволам гигантских деревьев; прозрачные и невесомые обрывки порванной кем-то паутины; влага, шелест, хруст под ногами; бледно-зеленая змея, кольцами разложившая тело на ветке…

Я остановилась, оглушенная избытком информации, морем мелочей и нюансов, и поднесла руки к голове, помассировала виски. Искорки предстоящей мигрени уже зарождались в голове.

Я недавно узнала о своих способностях эмпата, и мне еще не хватало умения разграничивать нужную информацию и ненужную. Улыбашка перестал чувствоваться — вибрации тхайна перебили вибрации всей окружающей меня живности. Широта моего восприятия увеличилась, но как пострадала глубина!

— Унсури! — окликнул меня Локен. — Ты в порядке?

— Да… слегка зависла.

— «Выключи» свои способности, они пока не нужны. Я итак вижу, куда ускакал песик.

Я кивнула и, достав бутылку воды, немного смочила горло. Локен не стал меня торопить, дал минут пять на то, чтобы я пришла в себя. Постепенно мне удалось абстрагироваться, и джунгли больше не оглушали, не ослепляли и не душили. Мы шли медленно; Локен часто останавливался, отмечая что-то, только одному ему видимое, и помечал наш путь, чтобы мы не заблудились, возвращаясь. Мужчина был сосредоточен и серьезен; двигался плавно, осторожно, не совершал лишних движений и ступал мягко, как хищник, выслеживающий добычу…

— Кто научил тебе идти по следу? — спросила я.

— Отец, — ответил Локен. — Я рано стал сопровождать его на охоте. А джунгли практически везде одинаковы.

— Х-м, — задумчиво протянула я.

Джунгли на планетах Республики Орион редкость, по крайней мере, на тех планетах, которые безопасны и хорошо заселены. Значит, либо Локен рос на экзотичной для Республики планете, либо рос на планете другой системы. Я вспомнила слова, сказанные Локеном в бреду. Он сказал, что его родные мертвы. Если учесть, что планеты Республики чаще всего попадают под атаки спящих, или рептилоидов, то можно сделать вывод, что планету Локена бомбили, а его семья погибла при этом.

— Унсури, — шепнул он, остановившись, и предостерегающе поднял руку. Но я и сама уже подметила примятые кусты, кривые царапины на стволе дерева-гиганта. Сконцентрировавшись, я мысленно позвала Улыбашку, и он отозвался.

— Арве, тихо, без резких движений, — быстро сказала я. — Лучше вообще отойди.

Локен послушался беспрекословно и ступил назад. Я мысленно поймала волну Улыбашки, успокоила его, убедила, что опасности нет, но не сразу смогла взять его под полный контроль. Тхайн спустился позже… Он выглядел неплохо, но я не могла не заметить, как бережливо он поджимает искалеченную лапу.

— Иди сюда, мой милый, — заворковала я, и, когда он шагнул ко мне, опустила руку псу на загривок. Тхайн боднул меня лобастой головой, влажным носом потыкался в ладонь и шумно, тепло вздохнув, присел. Я гладила его длинными уверенными движениями, чувствуя, что ему приятны мои движения, и улыбалась. Теперь понимаю, почему Нигай называл его красавцем: он и есть красавец, прекрасно приспособленный к жизни хищник, совершенная собака.

У меня от сердца отлегло. Найден! Осталось только вылечить.

— Локен, можешь выйти, он не опасен, — сказала я.

Орионец медленно вышел из кустов, не сводя глаз с тхайна. Улыбашка отметил появление нежеланного самца-человека, но отреагировал только настороженностью, ибо все его опасные инстинкты были под моим контролем.

— Улыбашка… — произнес Арве, приглядываясь к псу. — Ты его так из-за морды назвала?

— Да, ты тоже заметил улыбку?

— Как такое не заметить… Я могу подойти ближе? Он не бросится?

— Нет. У нас с ним сейчас один ум на двоих.

Локен глянул на меня с опаской.

— Вот это и страшно.

— Хватит ерничать. Нужно решить, что с ним делать. У него лапа сломана, причем в двух местах. Видишь, как он ее поджимает? Зажить-то она заживет и без нас, но кости срастутся неправильно, и он будет не такой ловкий, как другие тхайны.

— Ты не из-за лапы за ним вернулась, — покачал головой Локен, подходя.

Я кивнула, давая мужчине понять, что коснуться тхайна можно. Решившись, он протянул руку и дотронулся до спины тхайна. Улыбашка дернулся, показал клыки, на которых поблескивала ядовитая слюна, но Локен руки не убрал и испуга не показал.

Я стала гладить тхайна усерднее, чтобы его не так сильно волновали присутствие и прикосновения «чужака-самца».

— Он не жилец, — гладя тхайна, сказал орионец. — Тхайны живут стаями, одиночные особи много не протягивают. Здесь, на Гебуме, правят инсектоиды, они всеядны, и между крупными хищниками других видов идет борьба за еду. Улыбашка все еще жив, потому что ему везло. Наткнись он на других тхайнов, те бы его убили, как конкурента и чужака. Этот пес еще и бешеный, озлобленный, страха перед сородичами не знает.

— Откуда ты знаешь, что он озлобленный?

— Я не эмпат, Унсури, но знаю, что животные, как и люди, страдают от тоски, от боли, от потери достоинства… Глаза этого тхайна о многом говорят. Приглядись: в них безумие. Поэтому, — мужчина усмехнулся, — у меня сейчас поджилки трясутся.

Я потрепала тхайна за ушами. Улыбашке пришлось изведать в своей короткой жизни много боли. Потому что только боль, ослепляющая и парализующая, может заставить такое гордое животное выполнять приказы. Уверена, этому ублюдку Нигаю доставляет особое удовольствие дрессировать и подчинять сложных животных…

— Где-то в нем должен быть управляющий имплант, — добавил Локен. — Но без специальной гарнитуры имплант бесполезен.

— Да, я помню, когда натравила тхайна на Нигая, тот полез в карман, но не успел достать, что хотел…

— Что будешь делать с Улыбашкой? На станцию отвезешь?

— Да, — решила я.

А почему бы и нет? Пока не кончился срок моего волонтерства, я могу проследить за Улыбашкой на станции, удостовериться, что его лапа заживает, как нужно, попробовать возместить ущерб, нанесённый его психике, заодно собрать материалы для следующей курсовой работы… Многие мои одногруппники уже определились со специализацией, пора и мне выбрать. Пока — зоология, а потом можно и в более узкие сферы выйти.

— Да, — повторила я. — Улыбашку вернем на станцию.

— Как скажешь.

C тех пор как тхайн был доставлен на станцию, я почти постоянно была при нем. Его сразу по прибытии отправили к ветеринарам, провели комплексную диагностику и оказали помощь, так что единственное, что теперь его беспокоило, это незнакомая обстановка.

Улыбашка лежал в тени и дремал весь день, и начинал прохаживаться в вольере, только когда понимал, что вокруг, кроме мурнуков или меня, никого нет. Все заботы, связанные с Улыбашкой, я взяла на себя. Так, я кормила тхайна, давала ему препараты от паразитов, которых он успел набрать в джунглях, вычесывала его шерсть, следила, чтобы он не сорвал фиксирующую повязку с заживающей лапы, и, самое главное, искала способ избавить тхайна от негативных установок в отношении людей, приглушить инстинкт нападать на всякого, кто приблизится. В этом мне помогали научные труды, посвященные исследованиям низких энергий, советы зоологов со станции, кое-какие заметки Гетена. Я начала вести дневник, отмечая происходящие с Улыбашкой изменения.

На тхайна то и дело приходили поглазеть, но я всех, кроме ветеринаров и некоторых зоологов, отправляла восвояси, и на вопросы: «Когда вернем тхайна в питомник?», пожимала плечами. Конечно, я понимала, что в итоге пса либо выпустят в джунгли, либо вернут военным, но до этого момента я поставила себе целью «вычистить» сознание пса, сделать более послушным, спокойным — для его же блага.

Однажды днем, после того, как я покормила своего подопечного, к нам пожаловали гости. Один — тонкий, изящный и синеглазый. Другой — плечистый, крупный и голубоглазый.

— Надо же — правда, — протянул Гетен, обращаясь к Локену. — Кошка завела себе собаку.

Я выпрямилась, подошла к самой решетке и, вытерев испачканные руки о рабочий комбинезон, посмотрела в глаза человека, который вынудил меня нарушить закон и рискнуть жизнью, физическим и психическим здоровьем. Неважно, какие у него были цели, ради чего он все это придумал: факт остается фактом. Чтобы попасть к Нигаю и выкрасть гибридов, меня использовали сначала как отвлекающий элемент, а потом как заложницу. Бросили в руки капитана, как бросают собаке сочную косточку…

Гетен приподнял тонкие, едва обозначенные брови:

— Негодуешь? Зря. Не порть себе ауру, Унсури.

— Моя аура — не ваша забота, — угрожающе ответила я. Вторя моей угрозе, зарычал и Улыбашка. Я досадливо поджала губы: труды последних дней пошли насмарку. Тхайн снова возбудился, а возбуждение у него всегда сменяется нервозностью. — Зачем пришли? Здесь не выставка редких животных.

— Мы пришли тебя порадовать, Унсури. Сказать, что покидаем Гебуму сегодня.

— Действительно, прекрасная новость, — без воодушевления сказала я. — Вы добились своей цели, профессор? Умыкнули гибридов у Нигая? Поздравляю.

Брови Гетена опустились и сложились в следующую комбинацию: нахмуренную. Я отлично помнила предостережения практикантов о том, что Гетен не переносит, когда его называют «профессором».

Вот только мне плевать теперь, что он там не переносит.

— Не нравится мне твое настроение, Унсури, — протянул лирианец.

— А мне не нравитесь вы. Давайте решим эту проблему. Уйдите отсюда, а?

Гетен усмехнулся и поднял руку, очертил одному ему видимые линии моей ауры, энергетические пятна. Его глаза стали густо, пронзительно синими, синими практически до черноты… Локен вдруг с силой опустил на плечо лирианца руку, и Гетен потерял концентрацию, обратил растерянный взор на орионца.

— Это лишнее, приятель, — фамильярно протянул Локен, ничуть не смущаясь под взглядом мощного психокинетика. — Унсури никому лишнего не скажет, жизнь себе усложнять не станет. Если, конечно, ты не будешь злить ее.

Гетен фыркнул и снова перевел на меня взгляд. Улыбашка вышел из тени и встал рядом со мной, показал клыки с поблескивающей на них ядовитой слюной.

— Уйми своего песика, девчонка, и себя уйми тоже, — процедил высокомерно Гетен. — Я подготовил тебе характеристику. Хвалебную характеристику. Как кончится срок твоего волонтерства, ты ее получишь.

Я усмехнулась. Он думает, что какая-то там характеристика с похвалами может служить мне платой? Покачав головой, я сказала:

— Ваша характеристика мне не нужна.

— Так вот и не нужна?

— Вы скандальная ненадежная личность в узких кругах. Ваша характеристика только испортит мне репутацию и общий балл. Не нужно мне от вас ничего.

— Прелесть моей характеристики как раз в скандальной репутации, дура.

— Кто дал вам право меня оскорблять? — отчеканила я уже не просто холодно, а поистине ледяным голосом, и Улыбашка, распознав недовольство в моем голосе, бросился на прутья решетки, чтобы устранить субъекта, на которого недовольство направлено.

Локен невозмутимо шагнул назад, словно ожидал этого, а Гетен подскочил, и на его лице на целое мгновение появилось испуганное выражение. Мне хватило этого мгновения, чтобы почувствовать удовлетворение.

— Ко мне, милый, — отозвала я тхайна, и добавила с мстительной улыбкой: — Не пугай профессора.

Профессор побелел от возмущения; правда, быстро справился с собой, и скоро возмущение на его лице сменилось хитрым выражением:

— Никак смелости набралась, Унсури? А будешь ли ты такой смелой без тхайна?

— Вас это не касается. Если это все, что вы хотели сказать, то я попрошу вас уйти и не раздражать тхайна.

— И то верно. Нечего тратить время на разговоры с тобой.

Гетен, развернувшись, пошел к выходу. Излишней добротой и тем более совестливостью этот человек не отличался и, более того, был этими качествам обделен. Поэтому меня не удивило, что он не принес извинения за то, что вынудил меня участвовать в своей авантюре, и не поблагодарил.

Локен же остался. Подойдя к вольере на опасно близкое расстояние, он миролюбиво заключил:

— На Гетена бесполезно злиться. Он живет высокой идеей, исследованиями и мечтами о великих свершениях. Люди для него — лишь инструменты для достижения цели.

— Мне безразлично, чем он живет. Буду относиться к нему так, как считаю нужным.

— Как хочешь, Унсури, — пожал плечами Локен и, совершенно не обращая внимания на тяжелый взгляд Улыбашки, еще приблизился к решетке. Тхайн сглотнул — при виде орионца у него обильнее вырабатывалась опасная для людей слюна. Я опустила руку на тхайна и выжидательно посмотрела на мужчину.

— Тебе лучше отойти, Локен.

— Обязательно отойду. Но сначала мы решим вопрос с оплатой.

Я скрипнула зубами. Мне удалось перевести Локену всю сумму, но этот жадный негодяй мог потребовать и еще — за молчание, или за что-то еще. Фантазии и наглости выдумать предлог, чтобы выманить деньги, у него точно хватает.

— Тебе уже заплачено, — не скрывая презрения, сказала я.

— Деньги я вернул твоему дружку Каркано, потому что твой платежный счет за обнуление средств заблокировали, — объяснил Локен и снял со своего мизинца мой «космический» перстень, после чего сунул руку с ним через прутья решетки в вольеру.

Я замерла, не зная, как относиться к тому, что вижу, что слышу.

— Бери, это твое, — подбодрил меня орионец. — И не беспокойся: кристалл я не заменил, не испортил.

Я медленно протянула руку, чтобы забрать перстень, но Локен в последний момент резко поднял руку вверх, так что я схватилась в недоумении за воздух. Рассмеявшись, Локен опустил руку и сам уже вручил мне перстень.

— Почему? — только и спросила я, надевая перстень на палец.

— Ты вот этого монстра, — Локен указал на тхайна, — не для собственных исследований спасала, не для того, чтобы набрать материалы для курсовой. Так, Унсури? Ты его спасла, потому что иначе не могла, потому что есть в тебе сострадание, сопереживание. А мне не хотелось бы наживаться на этом.

Я промолчала, не зная, как ответить. Поблагодарить его? Сказать, что это правильный поступок? Да, пожалуй, эти слова бы подошли, но я сказала другие:

— Удивительно, правда? Откуда у пластмасски и куклы взялись сострадание и сопереживание? Ты, наверно, чрезвычайно озадачен, Локен.

— Я действительно озадачен, и удивлен. Да, удивлен, — улыбнулся орионец, но впервые на моей памяти это была улыбка без снисхождения, дерзости и насмешки… Впрочем, эта улыбка быстро погасла на лице мужчины, и он произнес задумчиво: — Ты девчонка совсем, Унсури. Даже с этими своими высокомерными взглядами, замашками родовитой стервы и циничной дряни… ты все еще девчонка. И вот все это показное — мерзко, Унсури. Это бесит. Это меня и сбило с толку. Нельзя было целовать тебя тогда в джунглях, и смеяться потом. Циничной дрянью тогда был я. За это хочу попросить прощения.

Я почувствовала себя крайне неудобно. Локен напомнил о том, чего я сама стыдилась, чего сама не понимала и хотела забыть. Я до сих пор не могла внятно самой себе объяснить, какая сила, какой безумный порыв заставили меня желать его, ответить на его поцелуй…

— Прощать или не прощать — твой выбор, — добавил он.

Я взглянула в лицо Локена, в его яркие раскосые глаза и поняла, что именно меня к нему влекло и влечет сейчас. Жизненная сила. Если бы я была психокинетиком и могла видеть ауры, то аура Локена для меня светилась бы золотом или глубоким синим светом. К нему влекло подсознательно, как к теплу…

Однако он действительно обошелся со мной мерзко… Я плотно сжала губы, и Локен понимающе кивнул. В следующее мгновение он уже схватился за нос: это я, наконец, сделала то, о чем давно мечтала, и врезала ему по лицу со всей силы. Улыбашка мой удар сопроводил рыком.

Локен схватился за нос и, несмотря на то, что от боли у него выступили слезы, а из опухающего прямо на глазах носа потекла кровь, рассмеялся и все так же, без страха, одной рукой схватился за решетку.

— Прощаю, — сказала я, придерживая Улыбашку, которого взволновал запах крови.

— Не такая уж ты и девчонка, Унсури, — с трудом, но без тени злости или недовольства произнес орионец. — Бьешь как мужик.

— Знаю. Сходи к своей медсестричке в медмодуль, подлатает.

— Обязательно. — Продолжая одной рукой зажимать нос, Локен другую снова сунул через прутья решетки: — И все же, помня о специфике вашей расы, гражданка Унсури, я хотел бы, чтобы мы расстались не врагами. Изволите пожать руку?

Я изволила. Локен крепко сжал мою руку в своей и взглянул на тхайна:

— Пока, монстр. Защищай его, раз уж взялась, Унсури.

— Обязательно, — повторила я одно из любимых словечек орионца, и сказала: — Помня о специфике твоего рода занятий, Арве, хочу пожелать удачи.

— И тебе удачи, Кэя.

Локен ушел, оставив за собой цепочку ярко-алых капель. Улыбашка припал к земле у прутьев решетки, вытянул лапы и попробовал достать до капель — человеческая кровь волновала его необычайно.

Я же стояла на месте и смотрела вслед орионцу.

Как странно: когда мы были вместе, то без конца переругивались, вздорили и оскорбляли друг друга. Но теперь от вражды и следа не осталось. Только тоска и сожаление…