Глава 12

Лета

Кэт, как одержимая, водит палкой по земле. Ее глаза пусты, язык высунут от усердия. Она чертит, чертит, чертит…

Она штрихует весь открытый участок и переходит на траву, где уже ничего не видно. Я зову ее, но она не слышит, продолжает водить палкой по траве.

Я подхожу и мягко касаюсь ее плеча. Кэт вздрагивает, роняет палку и ошалело смотрит по сторонам.

— Что за…? — она вылезает из травы, и я придерживаю ее.

— Осторожно, рисунки сотрешь.

— Это же не я? — хмурится сестра.

Я присаживаюсь, чтобы рассмотреть рисунки ближе. Расфокусирую взгляд, и линии тут же превращаются в объемную проекцию, почти минуя стадию золотистого кружева.

Передо мной возникает гостиная дома, из которого исчезла Дана. Все предметы в зеркальном отражении. В центре комнаты два человека.

Я узнаю Дану и выдыхаю. Жива.

А потом снова задерживаю дыхание, когда вижу, что напротив нее стоит огромный, совершенно голый мужчина. И Дана щеголяет перед ним в одной нижней сорочке.

Что творит моя младшая сестра⁈ Чем они тут занимались без меня? Чувство вины снова сжимает сердце. Совсем распоясалась младшенькая.

— Что ты там видишь? — подпрыгивает от нетерпения Кэт.

— Дану, — спокойно отвечаю я, скрывая шок.

Присматриваюсь.

Дана напряжена, как струна. Кулаки сжаты, растрепанные волосы топорщатся во все стороны, от них расплывается темная радуга. А из глаз струится черная дымка. За ее спиной на стене отражается тень огромной кобры с раздутым капюшоном.

Картинка обрывается. Я понимаю, что сама затоптала часть линий.

— У нашей сестренки тьма в глазах и тень огромной кобры, — говорю я Кэт, решая умолчать про голого мужика. Не дай Единый, она разболтает Арту. Он и так ревностно бдит нашу честь.

За своей присмотрел бы. Но он всегда обрубает любые споры на эту тему фразой: «Я мужчина, мне можно».

Вернется Дана, я сама с ней поговорю. Мысль о том, что она может не вернуться, я гоню прочь. Просто нельзя об этом думать. Просто нельзя.

Когда мы возвращаемся и заходим на двор, нас пугает резкое шуршание в кустах.

Кэт вцепляется мне в рукав. Сумерки сгущаются, но благодаря странному свету с неба все видно, как днем. Мы замираем, вглядываясь в заросли.

Сначала показывается спина.

Братец Арт!

Мы с облегчением выдыхаем.

Арт же с трудом выбирается из кустов, он тащит что-то тяжелое. Поднатужившись, он рвет на себя, кусты трещат, и он, едва не потеряв равновесие, выволакивает на поляну огромную тушу косули.

Шатаясь, он плетется к нам, волоча мертвое животное по земле.

— Зачем нам такая огромная? — округляет глаза Кэт. — Мы столько не съедим.

Я молчу. Я-то прекрасно понимаю, зачем. Не нам. Ему.

Кэт бросается помочь, но Арт отмахивается.

— Я сам.

Он отворачивается, пряча лицо, но Кэт обходит его с другой стороны.

— Арт… — голос ее дрожит. — Зачем ты так?

Брат дергает головой, поднимает на нас глаза, затянутые мутной, серо-черной пеленой.

— Я вам оставил, — хмыкает он. — Чего уставились?

Не выдержав нашего молчания, он набрасывается на Кэт. На самую слабую.

— Без Даны ничего решить не можешь? Нянчишься с ней, как с писаной торбой. Скажет — прыгни с крыши, прыгнешь? — он икает, пошатывается. — Скажет пей чернь — будешь пить…

Кэт отдергивает руку, которую протянула, чтобы коснуться его.

В полной тишине Арт разводит костер. Косуля так и валяется в траве. Мы с Кэт присаживаемся рядом. Я машинально закидываю в рот ягоды из корзинки, не чувствуя вкуса.

Кэт не выдерживает. Она подползает к Арту и молча кладет его голову себе на колени.

Брат дергается, но потом обмякает в её руках.

Кэт касается курчавых волос, и он расслабляется. Складка между бровей разглаживается, сжатые губы распрямляются. Она наклоняется и целует его в лоб, что-то тихо шепча.

Я всегда замечала это. Рядом с Кэт люди успокаиваются. Не зря только она могла унять ярость Даны. Оглядываясь назад, я понимаю, что так происходит с самого детства. А сейчас Дана впервые осталась без поддержки близняшки.

— Мне очень надо выбраться отсюда… — заторможено произносит Арт. — Я должен мортову кучу златых. И брошка вашего отца может решить мои проблемы.

Ого. Вот это поворот. Так он все-таки стащил брошку!

Но я молчу.

Пока Кэт, так же, не меняя голоса, монотонно продолжает:

— Кому? За что?

Я замираю.

Голос сестры обволакивает, успокаивает даже меня, проникает под кожу.

В нем нет осуждения, только тихое, глубокое понимание.

Арт дергается, пытается вырваться из ее мягкой хватки, но Кэт лишь сильнее сжимает пальцы на его плече, другой рукой гладит по непослушным волосам. И брат затихает, словно пойманный зверек.

Молчит… но долго не выдерживает, его вдруг прорывает:

— Рогоже, мать вашу! За чернь! — выплевывает он, и в его голосе слышится отчаяние.

Он вскакивает, готовый к скандалу, но Кэт лишь поднимает на него свои ясные, чистые глаза, и он снова сникает.

— Ты связался с убийцей отца? — шепчет она. В ее голосе нет ужаса, только боль.

— Вы не понимаете, как все серьезно! — взрывается Арт.

— Понимаем, — неожиданно твердо отвечает Кэт. Она достает из кармана мятый клочок бумаги. — Думаешь, мы совсем тупые, братец? Рогожа хладнокровно пристрелил отца, а вершители его оправдали. Вынесли оправдательный приговор: самозащита. Навесили на папу все смертные грехи. И клинок ему подкинули! Папа никогда такого в руках не держал.

Она замолкает, в глазах блестят слезы. Но Кэт не плачет. Она просто смотрит на Арта, и в ее взгляде столько сострадания, что у меня сжимается сердце.

— Это вам все равно, а Дана весь год добивалась правды, — тихо добавляет она.

Я опускаю глаза. Вина снова давит на плечи. Я уехала, сбежала, оставила их одних разбираться с этим кошмаром.

— Отчет целителей показал, что папа был под чернью, как ты сейчас, — Кэт бросает на Арта беспомощный взгляд. — Но ты же знаешь, папа никогда не пил эту муть… Наоборот, это его убийца наглотался черни в ту злополучную ночь.

Кэт комкает в руках и без того мятый листок.

— Мы все понимаем, что Рогожу покрывают, — сглатываю я. — За ним какие-то большие люди. Мне присылали отчеты. Там была взятка, но потом она исчезла из документов. Зачем биться головой о стену?

— Ты просто боишься, Лета! — Кэт складывает руки на груди. — А Дана ничего не боится.

— А ты, Кэт? — заглядываю ей в глаза. — Ты всегда делаешь то, что Дана считает нужным? Сейчас ее нет. Что думаешь ты? Я думаю, что надо остановиться. Папу уже не вернуть.

Арт подленько хихикает, откидывает голову, делает глоток из своего перстня.

Кэт протягивает мне бумажку.

— Вот. Дана пыталась поговорить с его женой. И получила ответ.

Я пробегаю глазами по строчкам: «Умоляю вас отступиться. Он страшный человек. За ним стоят люди еще страшнее».

Арт переходит на вялый, истеричный смех.

— Дана знает, что ты стащила записку? Она тебе башку открутит.

— А тебе — за то, что папину брошь спер, — огрызается Кэт.

— Зачем Рогоже брошь? — задумываюсь я. — Она такая дорогая?

Арт снова прикладывается к своему перстню. Глаза его затуманиваются еще сильнее. Он смотрит на меня, но, кажется, не видит.

— Рогоже… златые нужны, — слова даются ему с трудом, он словно выталкивает их из себя. — Я ему… целое состояние задолжал.

Он замолкает, тяжело дыша. Напряжение висит в воздухе, густое, как смола. Я вижу, как подрагивают его руки, как он сжимает и разжимает кулаки.

— Брошь… брошь морту нужна, — наконец, выдыхает он. — Этот нелюдь… Арчи… он обещал оплатить мои долги.

— М-морту? — заикается Кэт.

— Да. Это он в лесу слонялся. Он научил меня… тянуть смерть из животных.

Арт снова смеется, но в этом смехе нет веселья. Только горечь и отчаяние.

— Вы так забавно перепугались, когда увидели его.

Кэт, бледная, как полотно, пошатываясь оступается, еле удерживает баланс.

— Арчи? — я не верю своим ушам. — Как ты с ним связался?

— Рогожа свел, — безразлично пожимает плечами Арт. — У меня златых нет. А морту брошь нужна.

Смотрю на брата, и во мне борются ярость и жалость. Он ухмыляется, бодрится, но я вижу, что внутри у него все горит. Муть выжигает ему разум, или он просто пытается спрятаться за маской безразличия?

И тут зрение перескакивает куда-то внутрь. А я проваливаюсь в непрошенное видение. В воспоминания Арта.

Резкий рывок, и вот я стою перед покосившимся забором нашей псарни в Горянках. Закатные облака кровавой россыпью легли на верхушки деревьев.

Я вижу Арта, а перед ним, едва различимая в сумеречном мареве, сгорбилась фигурка, похожая на птицу. Она зябко кутается в замусоленный плащ, дрожащей рукой с черными, как у птицы, когтями, опираясь на клюку. Грязные седые пакли треплет ветер.

Старушка откидывает капюшон, и я с ужасом узнаю Алианну. Мать Арта, которую мы считали погибшей.

Ее лицо обтянуто прозрачной кожей, глаза, словно два черных провала, губы вдавлены в рот. В этом убогом, преждевременно состарившемся теле едва теплится жизнь.

Ее губы шевелятся, она что-то говорит.

Арт стоит, как скала, ни один мускул не дрогнет на его лице.

Алианна неловко опускается на колени, сползая по клюке, с мольбой на лице.

Арт зло кричит что-то, резко разворачивается и уходит. Алианна сгибается и утыкается головой в землю. Горько плачет.

Видение обрывается так же внезапно, как и началось.

— Тётя Аля… — шепчу я.

Арт напрягается.

— Аля приходила? — мой голос срывается от возмущения. — Когда это было, Арт? Что она говорила? Почему ты прогнал мать?

Арт оскаливается и шипит:

— Она. Мне. Не. Мать! Не смей лезть ко мне в голову, Лета!

— Арт, ей нужна помощь, — жалость душит меня.

— Ничего ей не нужно. Ей и у мортов прекрасно. Она… — он сбивается, пытается снова. — Она…

Закрывает глаза и скороговоркой выпаливает:

— Она сказала, что мой отец — морт.

Кэт приоткрывает рот, в ее глазах ужас.

— Так не бывает…

— Я знаю! — взвивается Арт. — У меня нет матери, и уж тем более отца-морта!

Он яростно крутит кольцо на пальце, и из камня валит черный дым. Облако окутывает его, он расставляет руки, впитывая жуткую субстанцию.

Сквозь пелену доносится его новое сдавленное признание, гораздо страшнее предыдущих:

— Лета, придумай, как мне отсюда выбраться. С брошью. Рогожа угрожал убить вашу мать.

Последние слова звучат буднично, просто. И от этого еще страшнее.

Мутное облако рассеивается, и Арт тяжело падает на землю.

Кэт неуверенно пинает его. Потом еще раз. А потом срывается, ожесточенно колотя его ногами, кулаками, пока я не оттаскиваю ее.

— Лета, мне страшно, — шепчет она, и я впервые вижу ее слезы.

— Я никогда раньше не видела, как ты плачешь.

— Я никому не показывала. Я всегда отвечала за Дану. Мне надо было быть сильной.

Я хочу обнять сестру, но внезапно наваливается дикая усталость.

— Эл говорил об откате, — шепчу я. — Не могу двигаться.

Физическая немощь — ничто по сравнению с потоком отчаяния, который захлестывает меня. Дана исчезла. И мы не можем выбраться из проклятого леса. Арт творит неизвестно что. А ещё… он сказал, что убийца нашего отца теперь и маме угрожает.

И отключился.

Но Кэт, наоборот, собирается, вытирает слезы.

— Лета, я не говорила, но я всё чувствую, — шепчет Кэт. — Не просто чувствую. Как, думаешь, я успокаиваю Дану?

Она обнимает меня, и внезапно непроглядное уныние, давившее на грудь, словно каменная плита, отступает. Лёгкая рябь надежды расходится кругами, поглощая печаль. Тепло загорается в сердце, постепенно отогревая изнутри.

Я отстраняюсь и смотрю на Кэт с открытым ртом.

— Что это было, Кэт?

— Всё нормально, — натянуто улыбается сестра. — Мне не привыкать.

Кэт отворачивается, медленно выдыхает весь воздух из лёгких. Затем глубоко вдыхает, задерживает дыхание и уже искренне улыбается.

— Вот так. Я забрала твою печаль и выдохнула её, — она ободряюще треплет меня по голове. — Знаешь, Дана часто говорила: «Мы сильные и независимые». Мне так её не хватает. Пошли в дом.

Кэт поднимается и тянет меня за собой. Послушно следую за ней, пытаясь осознать то что произошло.

В камине уже горят дрова. Дом продолжает удивлять. Мы плюхаемся на матрас и обнимаемся, как в детстве. Не хватает только Даны.

— Кэт, не может быть, чтобы не было выхода, — шепчу я. — Я не знаю, когда появится Элай и появится ли вообще. Но я видела, как он просматривает варианты реальностей. Я сама поищу, как открыть проход без Даны.

— А мне папину брошь жалко. Это память, — вздыхает Кэт и вертит ювелирное украшение в руках. — Как она играла музыку?

Сестра нежно гладит один из камушков. Между пальцем и камнем проскакивает искорка, её волосы вспыхивают тусклой радугой, и комната наполняется папиной любимой мелодией.

Слёзы наворачиваются на глаза. Я отворачиваюсь, смотрю на камин и замираю. На стене отчётливо прорисовывается человеческая тень.

Толкаю Кэт, показывая пальцем.

Сестра ошалело рассматривает на силуэт. Тень срывается со стены и плюхается посреди матраса, как обычно делала Дана. Мы с Кэт едва успеваем откатиться в разные стороны, но тень всё равно задевает нас, проходя насквозь.

Холодок пробегает по коже, но это не страшно.

— Дана? — шепчу я, боясь спугнуть видение. — Элай говорил, если она на изнанке, в реальности должна остаться её тень.

— Я чувствую, это она! — восторженно пищит Кэт и бросается обнимать её.

Конечно, объятия проходят сквозь. Но тень Даны расставляет руки, словно тоже пытается нас обнять. Силуэт дрожит, пытается что-то сказать.

Сердце сжимается от нежности и боли одновременно.

— Данушка, мы здесь, — шепчу я. — Мы найдём способ тебя вернуть. Обещаю.

Так и засыпаем. Все втроём.

Я точно знаю: пока мы вместе, мы справимся со всем.